Баннер
Баннер
 
 
 
 
Главная За гранью правового поля 14 дней гражданской войны
 
14 дней гражданской войны

14 дней гражданской войны

Дмитрий Волчек
Опубликовано 21.09.2013 г.
________________________________________

Десять лет назад, в октябре 2003 года, в эфир РС вышли три передачи, посвященные маленькой гражданской войне в центре Москвы. Я был свидетелем этих событий, дневал и ночевал осенью 1993 года в Белом доме и подготовил эти передачи на основе своих репортажей и сообщений коллег, которые работали в те дни в Москве. Подходил к концу первый срок Путина, оставался месяц до ареста Ходорковского, многое тогда напоминало о противостоянии десятилетней давности. Многие политики и эксперты, с которыми я говорил в 2003 году, соглашались, что именно осенью 1993 года сложились предпосылки для прихода к власти в стране людей из спецслужб.
В отличие от путча 91-го года, ставшего элементом фольклора, осень 93-го вспоминают неохотно: и оттого, что все персонажи тогдашнего конфликта выглядят на редкость неприглядно, и потому, что политическая конфигурация бесконечно изменилась. Есть и еще одна причина: то, что произошло в те дни в Москве, кажется настолько немыслимым, что защитные механизмы памяти вытеснили картины уличных боев на Красной Пресне и в Останкино, полицейского произвола и жуткой кульминации драмы – пылающего здания Верховного Совета, которое несколько часов подряд прошибали насквозь кумулятивные снаряды.

Вечером 21 сентября Борис Ельцин в телевыступлении объявил о подписании указа №1400 – о поэтапной конституционной реформе. Верховный совет был распущен, противостояние ветвей власти разрубили одним ударом.

Был уже поздний час, я сразу же помчался в Белый дом. В здании было пустынно. Нас, журналистов, привели в приемную перед залом заседаний. Почему-то не включили свет, примерно полчаса мы простояли в полумраке. Наконец двери распахнулись, нас пустили в зал. Руслан Хасбулатов объявил о том, что Ельцин совершил антиконституционный переворот и Верховный Совет отстраняет его от власти. Александр Руцкой, с багровым лицом, положив дрожащую ладонь на брошюру Конституции, принял присягу исполняющего обязанности президента России. Было назначено новое правительство: генерал Баранников – министр госбезопасности, Владислав Ачалов – министр обороны, Андрей Дунаев – министр внутренних дел. Решили созвать экстренный съезд народных депутатов. Сцена была живописная: переход из мрака в помпезный белый зал, тревожные лица заговорщиков, присяга президента-самозванца – то ли военный совет в Филях, то ли собрание масонской ложи.

22 сентября Ельцин сказал журналистам, что Верховного Совета больше не существует. Глава администрации президента Сергей Филатов объявил, что Хасбулатов роздал толпе у Белого дома сто автоматов и гранатометов.

22 сентября Белый дом был полон народа. Метались из кабинета в кабинет депутаты, журналисты и непонятные личности: ошалевшая от внезапных перемен охрана не знала, кому подчиняться, и пропускала в здание всех подряд. Суета была едва ли не праздничная: почти все полагали, что указом №1400 Ельцин подписал себе смертный приговор, и власть вот-вот перейдет к Верховному Совету. Лишь через несколько дней Белый дом утратит свою барственность – когда не будет света и воды, а коридоры и лестницы перегородят наивными баррикадами из кресел и столов. Пока же единственным признаком приближающейся блокады было отключение правительственной и международной связи. Помню первое выступление благодушного пресс-секретаря Верховного Совета. Юрий Моряченков говорил, что Ельцин вряд ли рискнет штурмовать Белый дом: "Экс-президент может рассчитывать только на кремлевский полк и дружины "Демократической России". На всякий случай все же многие депутаты, руководители Верховного Совета и альтернативные министры решили остаться в здании парламента на ночь. В Белый дом завезли 50 раскладушек и комплекты постельного белья.

Региональные советы в большинстве своем поддержали Белый дом. Глава администрации Приморского края Евгений Наздратенко угрожал, что в случае продолжения московского кризиса Приморский край будет ставить вопрос об отделении от России. Одним из немногих периферийных политиков, однозначно поддержавших Ельцина, стал президент Чечни Джохар Дудаев. В нашем эфире он сказал, что Ельцину нечего рассусоливать: Верховный Совет можно было запросто разогнать еще 21 сентября.

23 сентября в Белом доме открылся экстренный съезд народных депутатов. Кремль надеялся, что на съезде не будет кворума. Депутатам, готовым добровольно сложить полномочия, обещали завидные должности и гарантировали сохранение привилегий. "Им выдаются единовременные пособия в размере годового оклада. За членами Верховного Совета сохраняется и закрепляется предоставленная им служебная жилплощадь, сохраняется медобслуживание, даются пенсионные льготы. Неофициально многим обещано трудоустройство во многие структуры исполнительной власти. При президенте создаются две комиссии – по выборам и законодательных предположений. В них будут работать бывшие депутаты".

Однако съезд все же открылся. Его участники снизили планку кворума – с 689 до 628 человек, лишив мандатов тех, кто на съезд не явился. В Кремле больше всего боялись забастовок и акций неповиновения в регионах. На всякий случай решили заблокировать Федерацию независимых профсоюзов.

Вечером 23 сентября пролилась первая кровь. Смысл и обстоятельства акции, предпринятой Станиславом Тереховым из "Союза офицеров", до сих пор остаются не вполне ясными. Группа Терехова напала на не имеющий никакого стратегического значения штаб объединенных вооруженных сил СНГ на Ленинградском проспекте. Два человека – милиционер и женщина, подошедшая к окну в соседнем доме, – были убиты. Сообщение об акции Терехова вызвало в Белом доме панику. Вновь заговорили о готовящемся штурме. Генерал Ачалов, назначенный Верховным Советом министр обороны, отдал приказ о разоружении защитников здания. Выполнен этот приказ, впрочем, так и не был, но вызвал немалый переполох: некоторые экзальтированные защитники Конституции грозили покончить с собой. Мало-помалу блокада Белого дома, поначалу почти не ощутимая, стала приобретать все более изощренные формы. К 25 сентября в здании уже были отключены свет, отопление и горячая вода, начались перебои с продовольствием. Милиция и ОМОН взяли Белый дом в кольцо, вполне условное, впрочем: и мы, журналисты, и защитники Верховного Совета, и просто зеваки находили десятки лазеек. Те, кому посчастливилось проникнуть в здание, спали прямо в кабинетах – на полу, на столах. Добровольцы из ополчения ночевали на улице, у костров. В лояльных Кремлю газетах Белый дом – еще недавно символ российской демократии – называли не иначе как "Биде". О настроениях в здании Верховного Совета Андрей Бабицкий рассказывал так: "Альберт Макашов сообщил на пресс-конференции, что команда Ельцина подготовила подробный план захвата здания: ОМОН подберется по подземным коммуникациям, на крышу будет высажен десант, захватчики используют слезоточивый газ и будут стрелять на поражение. Несмотря на все эти мрачные прогнозы, не на шутку напугавшие публику, пока никто на Белый дом не покушался".

Тем временем экстренный съезд народных депутатов в здании продолжался, хотя делегатов его становилось все меньше: предложенные Кремлем должности и льготы соблазнили многих. Депутат Владимир Тихонов предложил разработать церемонию прощания с Белым домом. Участники съезда должны были покинуть здание с флагами, распевая "Вставай, страна огромная". Однако Руслан Хасбулатов отпускать депутатов не хотел. Единственным внятным решением, принятым на съезде, было постановление о проведении в марте выборов и парламента, и президента. Депутатов становилось меньше, зато все больше появлялось в здании и вокруг него посторонней публики: в буфете сидели чернорубашечники Баркашова, бродил бодрый антипрораб перестройки Егор Лигачев, на площади маршировали боевики из Приднестровья и Абхазии. На Красной Пресне строились баррикады.

Вот голоса ополченцев, записанные 25 сентября:
– Ну, что режиму осталось сутки, не больше.
– Почему ликвидировали единственную альтернативную передачу "Парламентский час", почему они это сделали? Почему они не допускают никаких других мнений? Почему должно быть только мнение Ельцина? И он себя после этого называет демократом. Как я могу его уважать?
– Я защищаю свою родину в лице Верховного Совета. Может, чем-то он мне и не нравится, но другого нету.

В самом деле, похоже, в Кремле не помышляли штурмовать Белый дом. Вице-премьер Сергей Шахрай уклончиво говорил о необходимости аккуратного разоружения ополченцев: "Да, нормальные кордоны. Пусть сидят, думают. Время лечит, время решает все проблемы".

На седьмой день противостояния Кремль – по крайней мере, некоторые чиновники, – казалось, готов был пойти на уступки. В Петербурге при участии Сергея Шахрая прошло совещание руководителей краев и областей. Было подписано соглашение о проведении одновременных досрочных выборов. Эту идею поддержал и председатель Конституционного Суда Валерий Зорькин. Именно он предложил так называемый нулевой вариант: обе стороны отыгрывают ситуацию на семь дней назад и соглашаются провести выборы.

Радикалы в Белом доме тем временем верили в победу и не хотели никаких компромиссов с Ельциным, хотя само здание умирало. Фрагмент репортажа Андрея Бабицкого: "Белый дом продолжает длить существование полутрупа. Ночью по зданию бродят люди с электрическими фонариками и свечами, а днем ненадолго включается электричество, проводится заседание съезда, включается отопление. Топлива для автономной энергоустановки не хватает, машина с горючим, по словам депутата Ребрикова, прорвалась к зданию, и чудом удалось избежать перестрелки. Ко всем бытовым невзгодам прибавилась еще одна: выключена телефонная связь внутри здания. Усиливается кольцо милицейских и ОМОНовских кордонов на подступах к Белому дому. Бывший генерал КГБ депутат Иван Федосеев сиганул через забор и дворами пробрался в родные стены".

В тот же день на Манежной площади состоялся митинг сторонников Ельцина под лозунгом "Долой Советы!", а в Белом доме надеялись на армию. Изрядный переполох в одном стане и воодушевление в другом вызвало заявление Альберта Макашова о том, что на помощь Белому дому идут войска из Сибирско-Уральского региона.

Неожиданного союзника Белый дом получил в лице Михаила Горбачева. Прервав поездку в Италию, экс-президент СССР вернулся в Москву и оценил решение Бориса Ельцина так: "Я думаю, что если бы что-то подобное случилось в Соединенных Штатах Америки, когда бы президент вот так вот обращался с Конституцией и разогнал бы Сенат и палату депутатов, то это бы вся Америка встала, и вообще президента на второй-третий день уже не было. Какие же свободные выборы, если одна власть, у нее все финансы, все средства массовой информации, все рычаги управления и так далее, какие свободные выборы?"

Каждый день я пробирался в Белый дом, бродил по заваленным мебелью темным коридорам, беседовал с ополченцами. Любопытно, что многие из них, как выяснилось, защищали то же самое здание и в 91-м году. Публика собралась пестрая. Вот записи разговоров на баррикадах, которые я сделал 27 сентября:
– Я студент художественного вуза.
– Я в прошлом инженер-конструктор, сейчас рабочий.
– Я военнослужащий.
– Я по профессии библиотекарь. Мирная, женская профессия. Я никогда не пошла бы, никогда, но сейчас грубо нарушена Конституция.
– Посмотрите, сколько народу прорывается сквозь кордоны милиции. Это сегодня еще свободный доступ.
– Трудно сейчас, осенью находиться здесь, и какое надо иметь мужество гражданское, и какую надо иметь ответственность перед родиной, и как мы благодарны тем депутатам, которые не выходят из холодного здания.

Обстановка вокруг Белого дома, поначалу почти праздничная, становилась все более омерзительной. Агрессивнее становились и люди на баррикадах, усиливался и милицейский произвол. 29 сентября на Красной Пресне начались первые столкновениях демонстрантов с ОМОНом. Из репортажа Андрея Бабицкого: "Рядом со мной омоновец с криком "Назад, сука!" что есть силы ударил по голове пожилого мужчину, и когда тот упал, ударил его несколько раз ногою. К восьми часам вечера люди были полностью вытеснены с площади возле "Баррикадной" и буквально были втиснуты в метро, к которому вплотную приблизились омоновские цепи. Большая часть митингующих перебралась на соседнюю станцию "1905 года". Возле метро повторилась аналогичная история: люди вновь были избиты и втиснуты внутрь станции".

Штаб съезда народных депутатов был перенесен в Краснопресненский райсовет, за пределы кордонов. Председателем совета был очень колоритный персонаж – Александр Краснов, таинственный и ловкий оппонент Юрия Лужкова, претендовавший на пост мэра Москвы. Каким-то удивительным образом Краснову удалось уговорить омоновцев, присланных взять здание под охрану, уйти из кабинетов и коридоров. Милиционеры расположились в вестибюле и коротали время за чтением газет "День", "Советская Россия" и "Аль-Кодс". Коридоры в здании райсовета, как и в Белом доме, были перегорожены баррикадами из кресел и канцелярских столов – здесь это выглядело совсем уж комично. Из здания райсовета 28 сентября к Виктору Черномырдину отправилась делегация Белого дома во главе с заместителями Хасбулатова Рамазаном Абдулатиповым и Вениамином Соколовым. Поначалу договорились, что в Белом доме включат аварийное освещение, но Черномырдин обещания не выполнил. Вдобавок были отключены внутренние телефоны, а заодно и телефоны во всех соседних домах, к ВС не имеющих ни малейшего отношения, но начинающихся с цифр 205. 29 сентября переговоры окончательно зашли в тупик.

В тот же день прошло заседание Совета Безопасности России под председательством Ельцина. Предложение Зорькина о нулевом варианте, робко поддержанные некоторыми членами правительства, Ельцин отверг.

Ходили слухи, что в МВД выделили премии – 10 тысяч рублей рядовым и 400 тысяч офицерам, стоящим в оцеплении у Белого дома. 30 сентября столкновения на московских улицах становились все ожесточеннее. На людей, собирающихся возле метро "Баррикадная" в небольшие группы, тут же набрасывались омоновцы. Машина Красного Креста с продуктами и медикаментами не пропустили к Белому дому. "Мы были в Ткварчели, – говорит представитель Красного Креста, – в Карабахе, в тюрьмах, нас пропускали везде". В пять часов вечера у высотного здания у метро "Баррикадная" начался митинг, однако продолжался он недолго: при приближении омоновской цепи организаторы объявили, что сбор – на Пушкинской площади, куда и поехала основная часть людей, однако там их уже ждали. Причем там их ждали уже не рядовые омоновцы, а спецназ КГБ. Там произошло чудовищное избиение: людей погнали вниз по эскалатору, избивали дубинками, на наших глазах один из омоновцев сломал ногу пожилой женщине.

Уличные беспорядки, которых в Кремле не ожидали, недовольство Запада, сопротивление регионов, растущая популярность "нулевого варианта", предложенного Зорькиным, вынудила Бориса Ельцина пойти на уступки. При посредничестве патриарха в Свято-Даниловом монастыре начались переговоры между представителями исполнительной власти и Верховного Совета. Было подписано соглашение о начале переговоров.

30 сентября в Конституционном суде состоялось совещание 62 представителей российских регионов. Было принято беспрецедентное по резкости заявление – ультиматум Борису Ельцину: до полуночи разблокировать Белый дом. Вот фрагмент документа, который на заседании огласил президент Калмыкии Кирсан Илюмжинов:

"В случае невыполнения настоящих требований до 24 часов 00 минут 30 сентября 1993 года, мы, действуя на основании Конституции России, Федеративного договора и протоколов к нему, примем все необходимые меры экономического и политического воздействия, обеспечивающие восстановление конституционной законности в полном объеме".

В тот же день в Кремле прошла встреча Ельцина с представителями демократических партий. Ельцин категорически отверг нулевой вариант Зорькина, но пообещал не штурмовать Белый Дом и не распускать местные советы.

Несмотря на заверения Ельцина, столкновения на московских улицах убеждали, что милиции даны самые жесткие инструкции. В те дни мы были свидетелями жутких сцен: омоновцы на станциях метро избивали всех подряд. Безумные толпы метались по эскалаторам. Разумеется, доставалось и совершенно непричастным обывателям.

1 октября уличные столкновения переросли в настоящий бой на Смоленской площади возле МИДа. Зрелище было фантастическое: Садовое кольцо, прегражденное пылающими баррикадами, лужи крови на асфальте, искореженные омоновские щиты, черный дым, поднимающийся к небу возле здания МИДа.

Вечером на переговорах в Свято-Даниловом монастыре было подписано соглашение о постепенном разблокировании Белого Дома в обмен на разоружение его защитников. Однако ночью депутаты соглашение дезавуировали.

Роковой день 3 октября начался с пресс-конференции Александра Руцкого в Белом доме: "То, что сегодня говорят, что здесь какая-то опасная зона, что отсюда возможны провокации, я вам однозначно заявляю, что все исключено, нету этого здесь".

Митинг "Трудовой России" на Октябрьской площади закончился прорывом блокады Белого дома и штурмом мэрии. Демонстранты двинулись в сторону Смоленской площади. В ход пошли водометы и газ. Но сопротивление ОМОНа серьезным назвать нельзя: не было маневра отчленения и разгрома головной, самой разъяренной части демонстрации, толпа захватила водометы. Александр Руцкой вышел на балкон в белом бронежилете и призвал к штурму мэрии и телецентра Останкино.

– Те, кто еще имеет силу в руках, прошу стариков и женщин не участвовать в этой операции, сейчас построиться, сформировать отряд, захватить мэрию и дальше идти на захват Останкина! Победа будет за нами! Не сомневайтесь, что эти подонки будут сидеть на скамье подсудимых!

В Свято-Даниловом монастыре тем временем вяло продолжались переговоры. Юрий Лужков узнал о штурме мэрии на переговорах в Свято-Даниловом монастыре. Захватив мэрию, толпа двинулась к телецентру Останкино, завязался бой. Репортаж Андрея Бабицкого:

"Часть толпы вместе с боевиками приблизилась к одному из зданий телецентра. Генерал Макашов по мегафону предъявил ОМОНу, который охранял здание, ультиматум. Он заявил, что они должны сдать оружие, выйти из здания, их никто не тронет, и боевики и демонстранты выйдут в эфир. Однако ни руководство телевидения, ни ОМОН, охраняющий здание, на переговоры не пошли. После чего Макашов заявил, что через три минуты начнется штурм. В этот момент к зданию, ко входу подошел человек с гранатометом и стал прицеливать внутрь подъезда. Из здания раздался предупредительный выстрел, этому человеку попало в ногу, после чего гранатомет был пущен в ход. Граната взорвалась прямо внутри здания. Началась бешеная стрельба. Среди демонстрантов, среди боевиков очень много раненых и убитых. ОМОН, охраняющий здание, открыл огонь по площади, прилегающей к нему".

Сигнал Первого канала исчез. По другим каналам показали безмолвного Ельцина, прилетевшего в Кремль на вертолете. Вечером Егор Гайдар призвал москвичей выйти к Моссовету и защищать демократию. О том, что происходило ночью и на следующее утро на Тверской, в эфире РС рассказывал Сергей Сенинский:

"Уже к 10 часам на площади собралось около трех тысяч человек, вооружались металлическими прутами и деревянными кольями, но немногие. Крепкие парни с трехцветными, как российский флаг, повязками на рукавах хриплыми голосами собирали добровольцев в народные дружины. Всего за ночь их создали не менее двадцати, в каждой от ста до двухсот человек. Маршруты патруля чаще всего произносили вполголоса: Агентство ИТАР-ТАСС, газета "Известия", радиостанция "Эхо Москвы", Главпочтамт, Центральный телеграф. Оставшиеся на площади возводили баррикады. К полуночи Тверская и прилегающие к ней переулки были перекрыты. В ход пошли мусорные контейнеры из дворов, скамейки из скверов, катки асфальтоукладчиков – все, что попадалось под руку. Молодые парни разобрали строительные леса вокруг Дома кино и щиты ограждения. К утру в понедельник к ним добавились полсотни грузовиков, которые пригнали водители четвертого автокомбината, и столько же автобусов "Икарус". К полудню в понедельник на Тверской от Телеграфа до Пушкинской площади собрались, по оценкам милиции, до 15 тысяч человек. Митинг возобновился под звуки канонады от Белого дома. Содрогались витрины закрытых магазинов. Звенели стекла жилых домов. С Тверской никто не уходил".

Штурм Белого дома начался на рассвете 4 октября. От здания американского посольства в Девятинском переулке вел репортаж корреспондент РС Радик Батыршин:

"7 часов 8 минут. Мимо меня один за другим стали проходить БТРы. Четвертая машина. Огня не открывают. Шестая машина. Девятый БТР пошел. Спецназ готовится к проходу со стороны Девятинского переулка под прикрытием шести БТРов. БТР пробил баррикаду у Белого дома, развернулся рядом с командным БТРом. Спецназ проверяет оружие и идет в теплоцентраль. Командир кричит: "Первый батальон щадите. Проходим мы". Пошел спецназ в синих комбинезонах с белыми повязками на рукавах. Противогазные сумки, АКС".

К девяти утра первые этажи Белого дома были заняты. Мы получили радиоперехват переговоров штурмовавших, вот фрагменты записи:

"На здании, где написано "Пальмира", "Пальмира", обнаружили двоих, стреляют по толпе. – Подавите точку огня, подавите точку эту огня. Открыть по ним огонь. Объявляйте по мегафонам, чтобы люди расходились, в них стреляют свои же. Передавайте это по мегафонам постоянно. Это самая настоящая провокация. – По-моему, снайпера задержание. – Вы что, не можете их подавлять крупнокалиберными пулеметами и пушками с БМП? Все правильно. Поражение есть? Супостата? – Внимание! Внимание! Всем, кто в радиосети. Я Пион. По решению председателя правительства Черномырдина прекратить огонь из всех видов до 12:30. Всем, находящимся в Белом доме, выйти без оружия, без оружия. Всем, кто выйдет без оружия, гарантируется безопасность жизни. – Имеется шесть задержанных, среди них офицер МВД Кабардино-Балкарии и другие интересные. – Мужики, кто знает, где сейчас этот пидор Руцкой находится? – Поспокойнее, поспокойнее, в эфире. – Прибыло правительство Москвы. – Приведите в порядок себя. – Это БТР МВД, говорят, но ведет огонь по нашим".

Из осажденного дома Александр Руцкой обратился к армии:

– Кто меня слышит, солдаты, офицеры, генералы, перестаньте молчаливо наблюдать, что творит пьяная милиция. Спасите, вам не простит народ! Спасите детей и женщин! Я умоляю вас! Если меня слышит авиация, поднимайтесь, авиация, помогите нам! Я умоляю боевых товарищей! Кто меня слышит – немедленно на помощь к зданию Верховного Совета. Я умоляю вас: спасайте погибающих людей! Спасайте погибающую демократию! Мы не преступники! Спасите здание Верховного Совета. В этом здании более десяти тысяч людей, которые здесь нашли убежище. Первый, второй, третий этаж завалены трупами. Я умоляю армию – час наступил. Спасайте!

Корреспондент итальянской газеты "Република" Энрико Франческини был одним из немногих журналистов, находившихся в Белом доме во время штурма и говоривших с Хасбулатовым и Руцким:

– Это были люди, которые просто очень, очень сильно хотели жить. И они испугались, особенно Хасбулатов, который почти не мог говорить, был лицом очень белый, но Руцкой тоже. Они просили, чтобы мы нашли помощь из иностранного посольства, чтобы они дали какие-то гарантии, чтобы никто не расстрелял Хасбулатова, Руцкого и их людей, если бы они ушли от Белого дома.

Шеф-редактор московского бюро CNN Стивен Херст, который вел 11-часовой репортаж о штурме Белого дома, признавался, что ничего подобного в своей журналистской практике он не видел:

– Репортер обычно сидит и сообщает, но в этот раз я должен был возвращать себя к действительности – за чем же мы наблюдаем: ведь это российские танки, стреляющие 125-миллиметровыми снарядами в российский парламент. Это были события, невероятные в полном смысле слова. До того крушение Берлинской стены было самым ярким событием в моей репортерской жизни, но вот это затмило все, оказалось в тысячу раз сильнее.

Точные цифры погибших и раненых 3 и 4 октября неизвестны до сих пор. В истории этой, завершившейся роспуском Парламентской комиссии по расследованию событий и амнистией арестованных, осталось много белых пятен, неясного и двусмысленного. Ровно через месяц, в начале ноябре 1993 года, я уехал из России. 12 декабря на парламентских выборах страна проголосовала за ЛДПР, а через год началась первая чеченская война. Напряженность на Северном Кавказе в конечном счете принесла победу Путину. В 1993 году я говорил с подполковником госбезопасности Александром Кичихиным, который предложил версию, которая тогда казалась экзотической, а в 2003 и 2013 году звучала вполне правдоподобно:

– Я считаю, что эти события – дело рук, с одной стороны, определенной части Комитета государственной безопасности, с другой – группы людей из ЦК КПСС, которые стояли единым строем с Комитетом госбезопасности. Эта третья сила, она подвела и Ельцина, и парламент к противоборству, манипулировала ими, чтобы столкнуть их, убрать их и прийти к власти самим (состоятельности этой версии Радио Свобода посвятит отдельное исследование - прим.ред.).

Для нашего проекта "Штурм Белого дома. 20 лет спустя" я подготовил сокращенный вариант хроники московских событий сентября-октября 1993 года, а полную версию можно прочитать и послушать здесь:
Осень 93
Ведущий Дмитрий Волчек
Передача первая
История маленькой гражданской войны на московских улицах осенью 93-го, история невероятная и страшная, за эти десять лет выцвела и позабылась. В отличие от путча 91-го года, ставшего элементом фольклора, осень 93-го вспоминают неохотно - и оттого, что все персонажи тогдашнего конфликта выглядят на редкость неприглядно, и потому, что политическая конфигурация за эти десять лет бесконечно изменилась, и главные действующие лица противостояния Кремля и Белого дома - за редким исключением - давно сошли со сцены. Есть и еще одна причина - то, что произошло в те дни в Москве, кажется настолько немыслимым, что защитные механизмы памяти вытеснили картины уличных боев на Красной Пресне и в Останкино, полицейского произвола и жуткой кульминации драмы - пылающего здания Верховного Совета, которое несколько часов подряд прошибали насквозь кумулятивные снаряды. В этой передаче вы услышите фрагменты из программ РС тех дней - репортажи, интервью, комментарии.
Вечером 21-го сентября Борис Ельцин в телевыступлении объявил о подписании указа № 1400 - о поэтапной конституционной реформе. Верховный совет был распущен, противостояние ветвей власти разрубили одним ударом.
Был уже поздний час, я сразу же помчался в Белый дом. В здании были пустынно. Нас, журналистов, привели в приемную перед залом заседаний. Почему-то не включили свет, примерно полчаса мы простояли в полумраке. Наконец, двери распахнулись, нас пустили в зал. Руслан Хасбулатов объявил о том, что Ельцин совершил антиконституционный переворот, и Верховный Совет отстраняет его от власти. Александр Руцкой, с совершенно багровым лицом, положив дрожащую ладонь на брошюру Конституции, принял присягу исполняющего обязанности Президента России. Было назначено новое правительство: генерал Баранников - министр госбезопасности, Владислав Ачалов - министр обороны, Андрей Дунаев - министр внутренних дел. Решили созвать экстренный съезд народных депутатов. Сцена была живописная - переход из мрака в помпезный белый зал, тревожные лица заговорщиков, присяга президента-самозванца - то ли военный совет в Филях, то ли собрание масонской ложи.
22 сентября Ельцин сказал журналистам, что Верховного Совета больше не существует. Глава администрации президента Сергей Филатов объявил, что Хасбулатов роздал толпе у Белого доме сто автоматов и гранатометов. Фрагмент репортажа Михаила Соколова из Кремля.
Михаил Соколов: Филатов надеется, что органам охраны правопорядка удастся сработать индивидуально и тонко. В то же время никто не собирается штурмовать Белый Дом. Раздача оружия - действие, по-видимому, показывающее жест отчаяния парламентского руководства, терроризирующего несогласных расстрельными статьями. К концу дня, по словам Филатова, стало ясно: позиции Хасбулатова слабы. Армия и силовые структуры, несмотря на слухи, распространяемые в Белом Доме, и потуги Баранникова и Дунаева, однозначно на стороне президента.
Дмитрий Волчек: 22 сентября Белый Дом был полон народа. Метались из кабинета в кабинет депутаты, журналисты и непонятные личности - ошалевшая от внезапных перемен охрана не знала, кому подчиняться, и пропускала в здание всех подряд. Суета была едва ли не праздничная - почти все полагали, что указом № 1400 Ельцин подписал себе смертный приговор, и власть вот-вот перейдет к Верховному Совету. Лишь через несколько дней Белый Дом утратит свою барственность - когда не будет света и воды, а коридоры и лестницы перегородят наивными баррикадами из кресел из столов. Пока же единственным признаком приближающейся блокады было отключение правительственной и международной связи. Помню первое выступление благодушного пресс-секретаря Верховного Совета. Юрий Моряченков говорил, что Ельцин вряд ли рискнет штурмовать Белый Дом: "Экс-президент может рассчитывать только на кремлевский полк и дружины Демократической России". На всякий случай все же многие депутаты, руководители Верховного Совета и альтернативные министры решили остаться в здании парламента на ночь. В Белый Дом завезли 50 раскладушек и комплекты постельного белья. Другие детали того дня в репортаже Андрея Бабицкого.
Андрей Бабицкий: И вокруг Белого Дома, и в самом здании Парламента все больше ополченцев, вооруженных, как правило, автоматическим оружием. Они утверждают: мы подчиняемся конституции, а, стало быть, министру обороны, назначенному Верховным Советом, Владиславу Ачалову. Все чаще слышишь, что ряд воинских подразделений остался верен Парламенту. Именно эти части перечисляются в секретном списке, который депутаты получили на закрытом заседании сессии. Митинг, в котором приняло участие около 15 тысяч человек, прошел на площади у Белого Дома. Александр Руцкой заявил: "Государство в опасности, просто так эта клика не уйдет, потому что она знает, что ей придется отвечать перед народом и правосудием". Редкий гость на митингах, председатель Верховного Совета Руслан Хасбулатов был встречен яростной овацией. "Российский Парламент принял единственное правильное решение - пресек государственный переворот, - заявил спикер. - Мы сами потакали устремлениям властолюбивой натуры, но пробудилась гордость российского парламентария".
Дмитрий Волчек: Американское руководстве узнало о решении Ельцина за час до телевыступления президента. Об итогах состоявшегося 22 сентября телефонного разговора Бориса Ельцина и Билла Клинтона сообщал из Вашингтона Владимир Дубинский.
Владимир Дубинский: Телефонный разговор между американским и российским президентами продолжался 17 минут. И Клинтон хотел получить от Бориса Ельцины, в первую очередь, заверения в том, что выборы, которые тот назначил на декабрь, будут демократическими и свободными. Только после того, как Клинтон получил эти заверения, он выпустил заявление, в котором выражалась твердая поддержка Ельцину и проводимой им политике реформ. В заявлении президента Соединенных Штатов отмечается, что шаги, предпринимаемые российским президентом, подчеркивают сложность процесса реформ в России. Нет никакого сомнения, отметил Клинтон, что президент Ельцин действовал в ответ на конституционный кризис, который достиг критического тупика и парализовал политический процесс.
Дмитрий Волчек: Руководители стран СНГ не торопились откликаться на события в Москве. Одним из немногих сразу же поддержавших Ельцина был председатель Верховного совета Белоруссии Станислав Шушкевич.
Станислав Шушкевич: Успехов Борису Николаевичу. Он, мне кажется, сделал мужественный шаг на благо россиян. После апрельского референдума следовало ожидать сбалансированного шага. Я его ждал, я его дождался.
Дмитрий Волчек: Региональные советы в большинстве своем поддержали Белый дом. Глава администрации Приморского края Евгений Наздратенко угрожал, что в случае продолжения московского кризиса Приморский край будет ставить вопрос об отделении от России. Одним из немногих периферийных политиков, однозначно поддержавших Ельцина, стал президент Чечни Джохар Дудаев. В нашем эфире он сказал, что Ельцину нечего рассусоливать: Верховный Совет можно было запросто разогнать еще 21 сентября.
Джохар Дудаев: Я вполне поддерживаю решение президента Ельцина. На примере Чечни российское руководство должно было уяснить, что это был опытный образец, как разваливать законность и право, как ввести в хаос и ввергнуть в Гражданскую войну. Вот поэтому надо еще раз провести мероприятия, о которых я не могу говорить по телефону, которые должны воспрепятствовать авантюризму. Особого в этом нет нового, тем более. Мы это на себе прошли, и Россия должна была видеть, как это проходило.
Дмитрий Волчек: 23 сентября в Белом доме открылся экстренный съезд народных депутатов. Кремль надеялся, что на съезде не будет кворума. Депутатам, готовым добровольно сложить полномочия, обещали завидные должности и гарантировали сохранение привилегий. Михаил Соколов сообщал из Кремля о президентских гарантиях депутатам.
Михаил Соколов: Подписан Указ о социальных гарантиях депутатам. За ними сохраняется до выборов в депутатское собрание неприкосновенность. Им выдаются единовременные пособия в размере годового оклада. За членами Верховного Совета сохраняется и закрепляется предоставленная им служебная жилплощадь, сохраняется медобслуживание, даются пенсионные льготы. Неофициально многим обещано трудоустройство во многие структуры исполнительной власти. При президенте создаются две комиссии - по выборам и законодательных предположений. В них будут работать бывшие депутаты.
Дмитрий Волчек: Однако съезд все же открылся. Его участники снизили планку кворума - с 689-ти до 628-ми человек, лишив мандатов тех, кто на съезд не явился. Настроение участников съезда Андрей Бабицкий описывал так:
Адрей Бабицкий: Депутаты ощущают себя вполне бодро. Паники нет, нет и каких-то особых огорчений. Здесь, кстати говоря, находятся и многие сторонники президента, которые не регистрируются, а, как сказал мне Шелов-Коведяев, пришли просто полюбопытствовать, что же происходит.
Дмитрий Волчек: В Кремле больше всего боялись забастовок и акций неповиновения в регионах. На всякий случай решили заблокировать Федерацию Независимых профсоюзов. Из штаба ФНПР 23 сентября передавал Илья Смирнов.
Илья Смирнов: Сегодня с утра, под предлогом того, что разорван кабель, отключены все телефоны, которые шли через внутреннюю связь АТС. Правительственная АТС-2 отключена с утра без предлогов и предупреждений. Во второй половине дня отключены вообще телефоны от города, факсы отключены. То есть из ФНПР нельзя звонить никуда. По данным, поступившим в ФНПР, подготовлены два указа (подготовлены Шумейко) о запрете деятельности традиционных профсоюзов и - второй его вариант - о приостановке деятельности на полгода с запрещением митингов и забастовок. По радио "Россия" Федерацию Независимых Профсоюзов представляют уже как "так называемую" федерацию.
Дмитрий Волчек: Вечером 23 сентября пролилась первая кровь. Смысл и обстоятельства акции, предпринятой Станиславом Тереховым из "Союза офицеров", до сих пор остаются не вполне ясными. Группа Терехова напала на не имеющий никакого стратегического значения штаб объединенных вооруженных сил СНГ на Ленинградском проспекте. Два человека - милиционер и женщина, подошедшая к окну в соседнем доме - были убиты. Сообщение об акции Терехова вызвало в Белом доме панику. Вновь заговорили о готовящемся штурме. Генерал Ачалов, назначенный Верховным советом министр обороны, отдал приказ о разоружении защитников здания. Выполнен этот приказ, впрочем, так и не был, но вызвал немалый переполох: некоторые экзальтированные защитники конституции грозили покончить с собой. Мало-помалу блокада Белого Дома, поначалу почти не ощутимая, стала приобретать все более изощренные формы. К 25-му сентября в здании уже были отключены свет, отопление и горячая вода, начались перебои с продовольствием. Милиция и ОМОН взяли Белый Дом в кольцо, вполне условное, впрочем - и мы, журналисты, и защитники Верховного Совета, и просто зеваки находили десятки лазеек. Те, кому посчастливилось проникнуть в здание, спали прямо в кабинетах - на полу, на столах. Добровольцы из ополчения ночевали на улице, у костров. В лояльных Кремлю газетах Белый Дом - еще недавно символ российской демократии - называли не иначе как "Биде". О настроениях в здании Верховного совета Андрей Бабицкий рассказывал так:
Андрей Бабицкий: Альберт Макашов сообщил на пресс-конференции, что команда Ельцин подготовила подробный план захвата здания: ОМОН подберется по подземным коммуникациям, на крышу будет высажен десант, захватчики используют слезоточивый газ и будут стрелять на поражение. Несмотря на все эти мрачные прогнозы, не на шутку напугавшие публику, пока никто на Белый Дом не покушался.
Дмитрий Волчек: Тем временем, экстренный съезд народных депутатов в здании продолжался, хотя делегатов его становилось все меньше: предложенные Кремлем должности и льготы соблазнили многих. Депутат Владимир Тихонов предложил разработать церемонию прощания с Белым Домом. Участники съезда должны были покинуть здание с флагами, распевая "Вставай, страна огромная". Однако Руслан Хасбулатов отпускать депутатов не хотел. Единственным внятным решением, принятым на съезде, было постановление о проведении в марте выборов и парламента, и президента. Депутатов становилось меньше, зато все больше появлялось в здании и вокруг него посторонней публики: в буфете сидели чернорубашечники Баркашова, бродил бодрый антипрораб перестройки Егор Лигачев, на площади маршировали боевики из Приднестровья и Абхазии. На Красной Пресне строились баррикады. Вот голоса ополченцев, записанные Кареном Агамировым 25 сентября.
Голоса:
- Ну, что режиму осталось сутки, не больше.
- А он разогнал съезд. Кто он такой, чтобы разгонять съезд?
- Борис Николаевич Ельцин постоянно нарушает конституцию, на которой он клялся.
- Почему ликвидировали единственную альтернативную передачу "Парламентский час", почему они это сделали? Почему они не допускают никаких других мнений? Почему должно быть только мнение Ельцина? И он себя после этого называет демократом. Как я могу его уважать?
- Кто может понять, что происходит? Никто ничего не может понять. Самое главное чтобы наши правители, какими бы они ни были, имели здравый смысл и следовали закону. Вот и все.
- Я защищаю свою родину свою семью, свое будущее.
- Ну, и в чьем лице вы защищаете родину?
- В лице Верховного Совета. Может, чем-то он мне и не нравится, но другого нету.
Дмитрий Волчек: В самом деле, похоже, в Кремле не помышляли штурмовать Белый Дом. Вице-премьер Сергей Шахрай уклончиво говорил о необходимости аккуратного разоружения ополченцев.
Сергей Шахрай: Речь идет о том, чтобы те, кто вооружен в Белом Доме, не смогли использовать оружие в Москве и в других регионах России. То есть любое лицо, выходящее с оружием из Белого Дома, будет разоружаться. Белый Дом никто не собирается штурмовать. Да, нормальные кордоны. Пусть сидят, думают. Время лечит, время решает все проблемы.
Дмитрий Волчек: На седьмой день противостояния Кремль - по крайней мере, некоторые чиновники, - казалось, готов был пойти на уступки. В Петербурге при участии Сергея Шахрая прошло совещание руководителей краев и областей. Было подписано соглашение о проведении одновременных досрочных выборов. Фрагмент репортажа петербургского корреспондента РС Алексея Воловикова.
Алексей Воловиков: Председатель Петербургского Совета и перед началом совещания, и во время его работы указал, что лучшим выходом из тупика является нулевой вариант. Оказалось, предложив нулевой вариант, по Зорькину, Александр Беляев выразил мнение большинства участников совещания. Рамазан Абдулатипов, представляющий интересы распущенного президентом депутатского корпуса, предложил вариант назначения новых выборов на съезде народных депутатов. Подобный вариант предложил и президент Калмыкии Илюмжинов. Однако принимающий участие в совещании Сергей Шахрай сообщил, что президент ни при каких обстоятельствах не даст своего согласия на созыв съезда. И, следовательно, любое решение сегодняшнего совещания, связанное с проведением съезда, так и останется на бумаге.
Дмитрий Волчек: Единственным выходом считал проведение одновременных выборов и председатель Конституционного Суда Валерий Зорькин. Именно он предложил так называемый нулевой вариант - обе стороны отыгрывают ситуацию на семь дней назад и соглашаются провести выборы.
Валерий Зорькин: Насколько я знаю ситуацию и позицию субъектов федерации - и республик, и краев, и областей, - мне кажется, что большинство из них, если не все вообще стоят на позиции нулевого варианта. Сегодняшнее заявление, скажем, парламента Республики Коми на эту тему: провести досрочные выборы до конца этого года - и президента, и парламента, создать обеспечительный механизм. Те, кто сейчас строит баррикады и прервут контакты вообще, диалог этот прекратят, я думаю, что тем самым они выберут только один жесткий вариант. Я думаю, что Россия не простит таким людям.
Дмитрий Волчек: Радикалы в Белом Доме, тем временем, верили в победу и не хотели никаких компромиссов с Ельциным. Репортаж Андрея Бабицкого.
Андрей Бабицкий: Отмена указа выполнения решений съезда и уход Ельцина из Кремля - таков, по мнению Руслана Хасбулатова, минимальный объем требований со стороны парламента к исполнительной власти. Белый Дом продолжает длить существование полутрупа. Ночью по зданию бродят люди с электрическими фонариками и свечами, а днем ненадолго включается электричество, проводится заседание съезда, включается отопление. Топлива для автономной энергоустановки не хватает, машина с горючим, по словам депутата Ребрикова, прорвалась к зданию, и чудом удалось избежать перестрелки. Ко всем бытовым невзгодам прибавилась еще одна: выключена телефонная связь внутри здания. Усиливается кольцо милицейских и ОМОНовских кордонов на подступах к Белому Дому. Бывший генерал КГБ депутат Иван Федосеев сиганул через забор и дворами пробрался в родные стены.
Дмитрий Волчек: Вечером Иван Федосеев негодовал в эфире нашей информационной программы:
Иван Федосеев: Говорить о свободных выборах в условиях режима личной власти, наверное, не приходится, так же, как не приходится говорить о свободе выборов, если контроль экс-президента за электронными средствами массовой информации таков, что никакой информации из осажденного Дома Советов России мы передать народу своему не можем. Я думаю, что подписав указ 1400, Борис Ельцин в любом случае поставил крест на себе как на политическом деятеле и на будущем тех политических сил, которые его поддерживают. Поэтому бояться того, что он еще какое-то время будет президентом, мне думается, не надо.
Дмитрий Волчек: В тот же день на Манежной площади состоялся митинг сторонников Ельцина под лозунгом "Долой советы!". Фрагмент из репортажа Михаила Соколова.
Михаил Соколов: Все напоминало народное гуляние: собирались сторонники Бориса Ельцина на Манежной площади, у людей настроение было праздничное, а отправлялись они в путь по Тверской, плюралистически послушав сначала гармошку, а потом популярные демократические песни: сперва молодежную "Три кусочека колбаски" и, в качестве гимна побеждающего капитализма - (звучит песня "Бухгалтер, милый мой бухгалтер"). Шествие получилось внушительное: пришло к Моссовету тысяч 25. Мнение было однозначным: Борис Ельцин возвратил народу августовскую победу, украденную у него коварным Хасбулатовым. Теперь - даешь новые выборы! Один из лидеров социал-демократов Леонид Волков уверен: развивая конституционную реформу, Ельцин должен своим указом назначить недостающих членов Конституционного Суда и распустить компартии.
Леонид Волков: Я думаю, есть достаточно оснований приостановить деятельность всех коммунистических партий, поскольку коммунисты открыто выступили против демократии, коммунистические депутаты голосовали за решение Верховного Совета о введении смертной казни, что прямо запрещено действующей конституцией, то я думаю, в целом, то, что происходит сейчас, это не просто поэтапная конституционная реформа, а это продолжение той революции сверху и снизу, которая была начата еще в период перестройки.
Дмитрий Волчек: В Белом доме, тем временем, надеялись на армию. Изрядный переполох в одном стане и воодушевление в другом вызвало заявление Альберта Макашова о том, что на помощь Белому Дому идут войска из Сибирско-уральского региона. Военный обозреватель Игорь Черняк так описывал в нашем эфире настроения в армии.
Игорь Черняк: После появления известного указа Бориса Ельцина резко усилился поступающий в Министерство обороны поток сообщений особых отделов всех уровней о настроениях в армии. Самые активные из информаторов выходят с донесениями даже по три раза в день. Общий смысл большинства сообщений можно определить так: в частях сохраняется спокойствие полков и дивизий. Принявших решение с оружием выступить в поддержку Белого Дома не обнаружено. Вместе с тем, ряд донесений свидетельствует о том, что среди военных наибольшую поддержку находят предложения Аркадия Вольского, Валерия Зорькина и других политиков этого направления об одновременных выборах президента и парламента. Арест лидера Союза офицеров подполковника Станислава Терехова не вызвал в военных кругах, по крайней мере в Москве, даже подобия возмущения. Попытка захвата штаба Вооруженных сил содружества подавляющим большинством военных расценивается как безумие. Тем не менее, судьба подполковника, по неподтвержденным данным переведенного из Бутырской тюрьмы на Петровку 38, вызывает интерес у многих венных. Среди офицеров все более активно ходят слухи о том, что на допросах к подполковнику были применены запрещенные методы.
Дмитрий Волчек: Неожиданного союзника Белый дом получил в лице Михаила Горбачева. Прервав поездку в Италию, экс-президент СССР вернулся в Москву и оценил решение Бориса Ельцина так.
Михаил Горбачев: Я думаю, что если бы что-то подобное случилось в Соединенных Штатах Америки, когда бы президент вот так вот обращался с конституцией и разогнал бы Сенат и палату депутатов, то это бы вся Америка встала, и вообще президента на второй-третий день уже не было. Какие же свободные выборы, если одна власть, у нее все финансы, все средства массовой информации, все рычаги управления и так далее, какие свободные выборы?
Дмитрий Волчек: Каждый день я пробирался в Белый дом, бродил по заваленным мебелью темным коридорам, беседовал с ополченцами. Любопытно, что многие из них, как выяснилось, защищали то же самое здание и в 91-м году. Публика собралась пестрая. Вот записи разговоров на баррикадах, которые я сделал 27 сентября.
Мужской голос: Я студент художественного вуза.
Мужской голос: Я в прошлом инженер-конструктор, сейчас рабочий.
Мужской голос: Я военнослужащий.
Женский голос: Я по профессии библиотекарь. Мирная, женская профессия. Я никогда не пошла бы, никогда, но сейчас грубо нарушена конституция.
Мужской голос: Посмотрите, сколько народу прорывается сквозь кордоны милиции. Это сегодня еще свободный доступ.
Женский голос: Трудно сейчас осенью находиться здесь, и какое надо иметь мужество гражданское, и какую надо иметь ответственность перед родиной, и как мы благодарны тем депутатам, которые не выходят из холодного здания.
Дмитрий Волчек: Обстановка вокруг Белого дома, поначалу почти праздничная, становилась все более омерзительной. Агрессивнее становились и люди на баррикадах, усиливался и милицейский произвол. 29 сентября Андрей Бабицкий передавал с Красной Пресни о первых столкновениях демонстрантов с ОМОНом.
Андрей Бабицкий: Улицы, примыкающие к Красной Пресне, перекрыты в радиусе примерно 10 километров. По всей видимости, сотрудники МВД, осуществляющие акции разгона, получили указания особенно не церемониться со сторонниками оппозиции. Они, не задумываясь, пускают в ход резиновые дубинки и стальные щиты, используемые как таран. Рядом со мной омоновец с криком "Назад, сука!" что есть силы ударил по голове пожилого мужчину, и когда тот упал, ударил его несколько раз ногою. К восьми часам вечера люди были полностью вытеснены с площади возле "Баррикадной" и буквально были втиснуты в метро, к которому вплотную приблизились омоновские цепи. Большая часть митингующих перебралась на соседнюю станцию "1905 года". Возле метро повторилась аналогичная история: люди вновь были избиты и втиснуты внутрь станции. Около девяти часов вечера не очень большая часть митингующих перебралась на Пушкинскую площадь, где перекрыла движение по уже заведенной традиции, но вновь была разогнана ОМОНом.
Дмитрий Волчек: Штаб съезда народных депутатов был перенесен в Краснопресненский райсовет, за пределы кордонов. Председателем совета был очень колоритный персонаж - Александр Краснов, таинственный и ловкий оппонент Юрия Лужкова, претендовавший на пост мэра Москвы. Каким-то удивительным образом Краснову удалось уговорить омоновцев, присланных взять здание под охрану, уйти из кабинетов и коридоров. Милиционеры расположились в вестибюле и коротали время за чтением газет "День", "Советская Россия" и "Аль-Кодс". Коридоры в здании райсовета, как и в Белом Доме, были перегорожены баррикадами из кресел и канцелярских столов - здесь это выглядело совсем уж комично. Из здания райсовета 28 сентября к Виктору Черномырдину отправилась делегация Белого Дома во главе с заместителями Хазбулатова Рамазаном Абдулатиповым и Вениамином Соколовым. Поначалу договорились, что в Белом Доме включат аварийное освещение, но Черномырдин обещания не выполнил. Вдобавок были отключены внутренние телефоны, а заодно и телефоны во всех соседних домах, к ВС не имеющих ни малейшего отношения, но начинающихся с цифр 205. 29 сентября переговоры окончательно зашли в тупик; вернувшийся от Черномырдина Вениамин Соколов рассказал мне о своем фиаско:
Вениамин Соколов: Он поставил такой ультиматум: вы сначала сдаете все оружие, а потом мы ведем с вами разговоры о свете, воде и о ваших полномочиях. То есть это продолжение государственного переворота с такими угрозами. Что значит сейчас сдать оружие? То есть мы все стоим на том, чтобы оружие не применять.
Дмитрий Волчек: В тот же день прошло заседание Совета Безопасности России под председательством Ельцина. Предложение Зорькина о нулевом варианте, робко поддержанные некоторыми членами правительства, Ельцин отверг. Михаил Соколов передавал из Кремля.
Андрей Бабицкий: Линия в отношении тех, кто находится в Белом Доме, будет прежней. В первую очередь, должна быть в сроки, названные правительством, обеспечена сдача оружия. Филатов указал на то, что в здании находятся военнослужащие, служившие в рижском ОМОНе и боевики, воевавшие в Абхазии и Приднестровье. Поэтому оцепление будет сохраняться, дабы оградить от них население Москвы. Сергей Филатов сообщил, что он понимает обеспокоенность, высказываемую руководством США и Западноевропейских стран развитием событий. По его словам, Министерству внутренних дел дано указание действовать твердо, но крайне аккуратно.
Дмитрий Волчек: Филатов, очевидно, шутил: именно в этот день милиционеры окончательно перестали церемониться с демонстрантами. Ходили слухи, что в МВД выделили премии - 10 тысяч рублей рядовым и 400 тысяч офицерам, стоящим в оцеплении у Белого дома. 30 сентября столкновения на московских улицах становились все ожесточеннее. Из репортажа Андрея Бабицкого.
Андрей Бабицкий: На выходе из метро "Баррикадная", метро "Пушкинская", метро "Белорусская", там, где сегодня собирались демонстранты, появляется отвратительное чувство страха от вида людей в форме, в касках, со щитами, с резиновыми дубинками, с автоматами. На людей, собирающихся возле метро в небольшие группы (я имею в виду метро "Баррикадная"), тут же набрасываются омоновцы и в чрезвычайно грубой форме требуют разойтись. Не дай бог слово против или секунда промедления, тебя тут же хватают, закидывают в автобус и начинают избивать. Из пикетов возле милицейского оцепления люди в штатском выдергивают преимущественно молодежь и также забрасывают в автобус. Я был свидетелем такой сцены: омоновцы во время очередного броска выбежали на тротуар к проезжей части и, не разбирая, кто есть кто, начали избивать всех, попавшихся под руку, и в результате пострадали случайные прохожие. Машина Красного Креста с продуктами и медикаментами сегодня пыталась проехать к Белому Дому сквозь цепи, но не была пропущена. "Мы были в Ткварчели, - говорит представитель Красного Креста, - в Карабахе, в тюрьмах, нас пропускали везде. В пять часов вечера у высотного здания у метро "Баррикадная" начался митинг, однако продолжался он недолго: при приближении омоновской цепи, организаторы объявили, что сбор на Пушкинской площади, куда и поехала основная часть людей, однако там их уже ждали. Причем, там их ждали уже не рядовые омоновцы, а спецназ КГБ. Там произошло чудовищное совершенно избиение: людей погнали вниз по эскалатору, избивали дубинками, на наших глазах один из омоновцев сломал ногу пожилой женщине.
Дмитрий Волчек: Несколько слов о роли госбезопасности в тени дни. Версия, которую предложил в разговоре со мной подполковник госбезопасности Александр Кичихин, тогда выглядевшая экстравагантной, сегодня, 10 лет спустя, кажется весьма похожей на правду.
Александр Кичихин: Я считаю, что эти события - дело рук, с одной стороны, определенной части Комитета Государственной Безопасности, с другой - группы людей с ЦК КПСС, которые стояли единым строем с Комитетом Госбезопасности. Эта третья сила, она подвела и Ельцина, и парламент к противоборству, чтобы столкнуть их, убрать их и придти к власти самим. И они манипулируют и Ельциным и парламентом. Комитет Госбезопасности не остался нейтральным.
Дмитрий Волчек: Уличные беспорядки, которых в Кремле не ожидали, недовольство Запада, сопротивление регионов, растущая популярность "нулевого варианта", предложенного Зорькиным, вынудила Бориса Ельцина пойти на уступки. При посредничестве Патриарха в Свято-Даниловом монастыре начались переговоры между представителями исполнительной власти и Верховного Совета. В нашем эфире об итогах встречи в Кремле, на которой было подписано соглашение о начале переговоров, рассказывал митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл.
Митрополит Кирилл: Святейший Патриарх выразил общую озабоченность, которая существует, и эта озабоченность с пониманием была воспринята президентом, и также заявил о своей готовности всеми силами послужить примирению и выходу из создавшегося положения.
Дмитрий Волчек: 30 сентября в Конституционном суде состоялось совещание 62-х представителей российских регионов. Было принято беспрецедентное по резкости заявление - ультиматум Борису Ельцину: до полуночи разблокировать Белый дом. Вот фрагмент документа, который на заседании огласил президент Калмыкии Кирсан Илюмжинов.
Кирсан Илюмжинов: В случае невыполнения настоящих требований до 24 часов 00 минут 30 сентября 1993 года, мы, действуя на основании Конституции России, Федеративного договора и протоколов к нему, примем все необходимые меры экономического и политического воздействия, обеспечивающие восстановление конституционной законности в полном объеме.
Дмитрий Волчек: В тот же день в Кремле прошла встреча Ельцина с представителями демократических партий. Ельцин категорически отверг нулевой вариант Зорькина, но пообещал не штурмовать Белый Дом и не распускать местные советы. Участник совещания сопредседатель Демократической России Лев Пономарев поверил, что конфликт будет разрешен не силовым путем.
Лев Пономарев: Многие сейчас начинают опасаться диктатуры. И вот такие детали в таких встречах говорят о том, что президент психологически не готов к введению диктатуры и все время ищет вариантов, как смягчить ситуацию.
Дмитрий Волчек: Несмотря на заверения Ельцина, столкновения на московских улицах убеждали, что милиции даны самые жесткие инструкции. В те дни мы были свидетелями жутких сцен: омоновцы на станциях метро избивали всех подряд. Безумные толпы метались по эскалаторам. Разумеется, доставалось и совершенно непричастным обывателям. Фрагмент из записанной 30 сентября моей беседы с сопредседателем парламентской фракции "Смена - Новая политика" Андреем Головиным.
Андрей Головин: Даже представит себе не мог вообще. Столько всего видел! Когда председателя Черемушкинского райсовета Степового у нас на глазах убивали фактически, потому что это не избиение, фактически убивали. Схема стандартная: из кучи ОМОНа кто-то выскакивает (в белых касках это люди, как правило), сзади сбивают с ног, быстро в круг и начинают избивать. Причем, Алкснис, так сказать, еще кто-то, возможно, что это по наводке, потому что я видел, как показывают пальцем. Но, с другой стороны, многих избивают просто так. Это люди просто обезумевшие.
Дмитрий Волчек: 1 октября уличные столкновения переросли в настоящий бой на Смоленской площади возле МИДа. Зрелище было фантастическое: Садовое кольцо, прегражденное пылающими баррикадами, лужи крови на асфальте, искореженные омоновские щиты, черный дым, поднимающийся к небу возле здания МИДа. Андрей Бабицкий передавал с места событий.
Андрей Бабицкий: Были применены дубинки, и было применено оружие. Демонстрантов расстреливали пластиковыми пулями. После этого демонстранты схватились за палки, за камни, и вот сейчас прямо посреди Садового кольца собрано огромное количество камей у баррикад, горят костры, люди подтаскивают к баррикадам подручный материал, железные палки, листы. ОМОН пытался разгонять толпу водометом, но из того ничего не вышло: люди не уходят.
Дмитрий Волчек: Вечером на переговорах в Свято-Даниловом монастыре было подписано соглашение о постепенном разблокировании Белого Дома в обмен на разоружение его защитников. Однако ночью депутаты соглашение дезавуировали. Говорит участник переговоров вице-премьер Владимир Шумейко.
Владимир Шумейко: Возглавляет делегацию бывший первый заместитель председателя Верховного Совета Воронин. Воронин в течение всего сегодняшнего дня делал все чтобы переговоры сорвать, чего он успешно и добился, несмотря на присутствие его святейшества Алексия Второго. Нам, к сожалению, стало известно, что представители коммунистических партий, которые там находятся, в этом здании, уже заявили, что несмотря ни на какие наши переговоры правительства с бывшими членами Верховного Совета, как бы они для нас там положительно и чем ни окончились, они выбирают это здание как центр борьбы за возврат коммунистической власти в Российской Федерации.
Дмитрий Волчек: Роковой день 3 октября начался с пресс-конференции Александра Руцкого в Белом доме.
Александр Руцкой: То, что сегодня говорят, что здесь какая-то опасная зона, что отсюда возможны провокации, я вам однозначно заявляю, что все исключено, нету этого здесь.
Дмитрий Волчек: Митинг "Трудовой России" на Октябрьской площади закончился прорывом блокады Белого дома и штурмом мэрии. Из репортажа Савика Шустера:
Савик Шустер: Октябрьская площадь плотно оцеплена войсками МВД, людей к памятнику Ленину не пускают. Демонстранты оказались лицом к лицу с омоновцами и стали их убеждать в нецелесообразности действий властей. В ход пошли разные аргументы. Аргумент первый: национал-патриотический.
Женский голос в толпе: Русский не примет этого: жидовский: Сион, не примет русский, как бы вы ни били. Всех не перебьешь!
Женский голос: Стоит рожа эта проклятая, прямо не знаю! В каком он чине ходит, этот седой? Вот сказать ему: какого черта! Уводи ребят отсюда!
Мужской голос: Э, полковник!
Женский голос: Убери ребят отсюда! Убери! Весь народ не перебьешь.
Мужской голос: Да не надо их возбуждать: они же сейчас бить начнут.
Женский голос: Ну, и пусть бьют. А я вот не боюсь. Пусть бьют. Я тридцать лет преподавателем проработала, я теперь уже ничего не боюсь. Я все отдала государству:
Мужской голос: Вам детей еще учить...
Женский голос: ... все отдала государству.
Мужской голос: Берегите себя. Они пройдут, через три дня их не будет уже.
Женский голос: Все отдала.
Савик Шустер: Аргумент второй: социально-экономический.
Мужской голос из толпы: Вы посмотрите, что такое приватизация! Кто скупает предприятия? Ты, что ли, получивший один ваучер?
Другой голос из толпы: Пять процентов богатые, 95 - быдло, в хомуты одетые.
Мужской голос: Так оно и есть.
Другой голос из толпы: А между ними один процент прослойки - милиция.
Савик Шустер: Аргумент третий: экзистенциально-исторический.
Мужской голос: В Новочеркасске, знаете, при Сталине, так там перед строем вышел полковник, когда ему приказали стрелять по толпе, и просто застрелился.
Другой голос: Стреляться не надо, надо просто перейти на сторону народа.
Савик Шустер: Вдруг со стороны Якиманки раздался топот демонстрации. Она шла безмолвно. Милиция не сопротивлялась. И толпа с площади свернула на Садовое кольцо. В центре площади нервно крутил между пальцами сигарету растерянный лидер Фронта Национального спасения Илья Константинов.
Илья Константинов: Дайте спичку. Я опоздал, они уже обогнали. Что я, как заяц, побегу сейчас? Ну, я не знаю, я кого направил туда, она пошла обратно. Всё, вся работа пошла насмарку.
Савик Шустер: Несколько человек выскочили на кольцо и остановили движение. При виде демонстрантов автомобили разворачивались и спешно отъезжали. Колонна шла на Крымский мост. На солнце заблестели щиты ОМОНа. Шеренга милиции загородила проход к мосту. Раздались крики, глухие звуки ударов, в воду полетели щиты и шлемы. По ступенькам на набережную стали носить раненых милиционеров. Я подошел к группе раненых.
Мужской голос: Вы сами видели: первыми начали они. Нам был приказ только остановить. Извините, на мне погоны, я давал присягу. Ну, что делают! Когда мы били дубинками? Извините, первыми кто начал?
Мужской голос: Мы схватили мужика, который кидал в ОМОН бутылку. У него милицейская рация вот здесь была. Он на меня дыхнул: чистый алкоголь, извините.
Савик Шустер: Демонстранты, воодушевленные начальным успехом, двинулись в сторону Смоленской площади. В ход пошли водометы и газ. Но сопротивление ОМОНа серьезным назвать нельзя: не было маневра отчленения и разгрома головной, самой разъяренной части демонстрации, толпа захватила водометы.
Голос Савика Шустера из толпы (магнитофонная пленка): Окровавленные люди, избиты те, кто бросали воду. Водитель водомета избит, вытирает кровь с рук. Кровь течет повсюду.
Мужской пожилой голос из толпы: Жечь машину надо, жечь машину!
Голос юноши: Не надо, там человек.
Голоса: Вперед, вперед! Давай вперед! А-а!
Савик Шустер: Молоденькие милиционеры тряслись от страха. Оправданно.
Голос Савика Шустера из толпы (магнитофонная пленка): Грузовики солдат захвачены демонстрантами. В автобусах милиционеры защищаются, чем могут. Щитами, чем могут. Автобус захвачен. Вот они, защищаются сиденьями. Их могут разорвать на куски, это совершенно понятно.
Крики в толпе: К Белому Дому! К Белому Дому!
Савик Шустер: Толпа пошла к Белому Дому беспрепятственно.
Дмитрий Волчек: Александр Руцкой вышел на балкон в белом бронежилете и призвал к штурму мэрии и телецентра Останкино.
Александр Руцкой: Те, кто еще имеет силу в руках, прошу стариков и женщин не участвовать в этой операции, сейчас построиться, сформировать отряд, захватить мэрию и дальше идти на захват Останкина!
Крики из толпы: Ура-а-а!
Александр Руцкой: Победа будет за нами! Не сомневайтесь, что эти подонки будут сидеть на скамье подсудимых!
Толпа: Вся власть советам! Вся власть!
Дмитрий Волчек: В Свято-Даниловом монастыре, тем временем, вяло продолжались переговоры. Юрий Воронин, узнав новость о штурме мэрии, торжествовал.
Юрий Воронин: Сто тысяч москвичей прорвали цепи и находятся возле Дома Советов. Сосредоточение усилий миротворческой миссии только на проблеме оружия, которое во многом создано искусственно, сегодня крайне недостаточно. Ельцин совершил государственный переворот, страна оказалась на грани гражданской войны и распада. У нас есть, в соответствии с Конституцией, исполняющий обязанности президента Александр Владимирович Руцкой, и только его указы и распоряжения сегодня являются законными
Дмитрий Волчек: Юрий Лужков узнал о штурме мэрии на переговорах в Свято-Даниловом монастыре.
Юрий Лужков: Сегодня группа из примерно двух тысяч человек боевиков двинулась к Белому Дому. Конечно, милиция не стала останавливать их крайними методами. Они прорвались к Белому Дому, затем, воодушевленные такой победой, они ринулись на здание мэрии и сейчас заняли пять этажей в здании мэрии.
Дмитрий Волчек: Захватив мэрию, толпа двинулась к телецентру Останкино, завязался бой. Репортаж Андрея Бабицкого:
Андрей Бабицкий: Часть толпы вместе с боевиками приблизилась к одному из зданий телецентра. Генерал Макашов по мегафону предъявил ОМОНу, который охранял здание, ультиматум. Он заявил, что они должны сдать оружие, выйти из здания, их никто не тронет, и боевики и демонстранты выйдут в эфир. Однако ни руководство телевидения, ни ОМОН, охраняющий здание, на переговоры не пошли. После чего Макашов заявил, что через три минуты начнется штурм. В этот момент к зданию, ко входу подошел человек с гранатометом и стал прицеливать внутрь подъезда. Из здания раздался предупредительный выстрел, этому человеку попало в ногу, после чего гранатомет был пущен в ход. Граната взорвалась прямо внутри здания. Началась бешеная стрельба. Среди демонстрантов, среди боевиков очень много раненых и убитых. ОМОН, охраняющий здание, открыл огонь по площади, прилегающей к нему.
Дмитрий Волчек: Сигнал первого канала исчез. По другим каналам показали безмолвного Ельцина, прилетевшего в Кремль на вертолете. Журналист газеты "Сегодня" Сергей Пархоменко находился в тот день в Кремле:
Сергей Пархоменко: Вечером в воскресенье, примерно с трех часов, когда я там появился, и, в общем, до довольно позднего вечера происходила довольно беспорядочная беготня довольно немногочисленных людей, которые были в Кремле. Долго-долго собиралась эта команда, долго-долго она приходила в себя после того, что произошло. Ругались между собой, обсуждали, кто больше дал себя обмануть, кто больше поверил в переговоры, кто дал себя втянуть в эту странную игру, которую вело руководство бывшего парламента. Пока они разбирались, шло время. У меня есть одно простое впечатление, что в течение 12-ти часов войска, верные Ельцину, в Москву не вошли. Это раз. И два: я мог наблюдать, что и в Кремле не могли объяснить этого факта. И на все вопросы: а где же тульская дивизия: - Она летит. - А где Кантемировская? - Она едет. - А где Рязанская? - Вот-вот сейчас входит в Москву. И вот они 12 часов летели, ехали и входили в Москву.
Дмитрий Волчек: Вечером Егор Гайдар призвал москвичей выйти к Моссовету и защищать демократию. О том, что происходило ночью и на следующее утро на Тверской, рассказывает Сергей Сенинский
Сергей Сенинский: Уже к 10 часам на площади собралось около трех тысяч человек, вооружались металлическими прутами и деревянными кольями, но немногие. Крепкие парни с трехцветными, как российский флаг, повязками на рукавах хриплыми голосами собирали добровольцев в народные дружины. Всего за ночь их создали не менее двадцати, в каждой от ста до двухсот человек. Маршруты патруля чаще всего произносили вполголоса: Агентство ИТАР-ТАСС, газета "Известия", радиостанция "Эхо Москвы", Главпочтамт, Центральный телеграф. Оставшиеся на площади возводили баррикады. К полуночи Тверская и прилегающие к ней переулки были перекрыты. В ход пошли мусорные контейнеры из дворов, скамейки из скверов, катки асфальтоукладчиков - все, что попадалось под руку. Молодые парни разобрали строительные леса вокруг Дома кино и щиты ограждения. К утру в понедельник к ним добавились полсотни грузовиков, которые пригнали водители четвертого автокомбината, и столько же автобусов "Икарус". К полудню в понедельник на Тверской от Телеграфа до Пушкинской площади собрались, по оценкам милиции, до 15 тысяч человек. Митинг возобновился под звуки канонады от Белого Дома. Содрогались витрины закрытых магазинов. Звенели стекла жилых домов. С Тверской никто не уходил.
Дмитрий Волчек: Штурм Белого дома начался на рассвете 4 октября. От здания американского посольства в Девятинском переулке вел репортаж корреспондент РС Радик Батыршин.
Радик Батыршин: 7 часов 8 минут. Мимо меня один за другим стали проходить БТРы. Четвертая машина. Огня не открывают. Шестая машина. Девятый БТР пошел. Спецназ готовится к проходу со стороны Девятинского переулка под прикрытием шести БТРов. БТР пробил баррикаду у Белого Дома, развернулся рядом с командным БТРом. Спецназ проверяет оружие и идет в теплоцентраль. Командир кричит: "Первый батальон щадите. Проходим мы". Пошел спецназ в синих комбинезонах с белыми повязками на рукавах. Противогазные сумки, АКС.
Дмитрий Волчек: К девяти утра первые этажи Белого дома были заняты. Мы получили радиоперехват переговоров штурмовавших, вот фрагменты записи:
Голоса: На здании, где написано "Пальмира", "Пальмира", обнаружили двоих, стреляют по толпе. - Подавите точку огня, подавите точку эту огня. Открыть по ним огонь. Объявляйте по мегафонам, чтобы люди расходились, в них стреляют свои же. Передавайте это по мегафонам постоянно. Это самая настоящая провокация. - По-моему, снайпера задержание. - Вы что, не можете их подавлять крупнокалиберными пулеметами и пушками с БМП? Все правильно. Поражение есть? Супостата? - Внимание! Внимание! Всем, кто в радиосети. Я Пион. По решению председателя правительства Черномырдина прекратить огонь из всех видов до 12:30. Всем, находящимся в Белом Доме, выйти без оружия, без оружия. Всем, кто выйдет без оружия, гарантируется безопасность жизни. - Имеется шесть задержанных, среди них офицер МВД Кабардино-Балкарии и другие интересные: - Мужики, кто знает, где сейчас этот пидор Руцкой находится? - Поспокойнее, поспокойнее, в эфире. - Прибыло правительство Москвы. - Приведите в порядок себя. - Это БТР МВД, говорят, но ведет огонь по нашим.
Дмитрий Волчек: Из осажденного дома Александр Руцкой обратился к армии.
Александр Руцкой: Кто меня слышит, солдаты, офицеры, генералы, перестаньте молчаливо наблюдать, что творит пьяная милиция. Спасите, вам не простит народ! Спасите детей и женщин! Я умоляю вас! Если меня слышит авиация, поднимайтесь, авиация, помогите нам! Я умоляю боевых товарищей! Кто меня слышит - немедленно на помощь к зданию Верховного Совета. Я умоляю вас - спасайте погибающих людей! Спасайте погибающую демократию! Мы - не преступники! Спасите здание Верховного Совета. В этом здании более десяти тысяч людей, которые здесь нашли убежище. Первый, второй, третий этаж завалены трупами. Я умоляю армию - час наступил. Спасайте!
Дмитрий Волчек: Корреспондент итальянской газеты "Ла Република" Энрико Франческини был одним из немногих журналистов, находившихся в Белом Доме во время штурма и говоривших с Хасбулатовым и Руцким:
Энрико Франческини: Это были люди, которые просто очень, очень сильно хотели жить. И они испугались, особенно Хасбулатов, который почти не мог говорить, был лицом очень белый, но Руцкой тоже. Они просили, чтобы мы - я и мой коллега из "Коррере де ла Серра" Паоло Валентино, - чтобы мы нашли помощь из иностранного посольства, чтобы они дали какие-то гарантии, чтобы никто не расстрелял Хасбулатова, Руцкого и их людей, если бы они ушли от Белого Дома.
Дмитрий Волчек: Шеф-редактор московского бюро CNN Стивен Херст, который вел 11-часовой репортаж о штурме Белого Дома, признавался, что ничего подобного в своей журналистской практике он не видел:
Стивен Херст: Прежде всего, наблюдая за происходящим, я должен был постоянно напоминать себе о подлинном драматизме того, что происходит. Репортер обычно сидит и сообщает, но в этот раз я должен был возвращать себя к действительности: за чем же мы наблюдаем: ведь это российские танки, стреляющие 125-миллиметровыми снарядами в российский парламент. Это были события, невероятные в полном смысле слова. До того крушение Берлинской стены было самым ярким событием в моей репортерской жизни, но вот это затмило все, оказалось в тысячу раз сильнее.
Дмитрий Волчек: Точные цифры погибших и раненых 3 и 4 октября неизвестны до сих пор. В истории этой, завершившейся роспуском Парламентской комиссии по расследованию событий и амнистией арестованных, осталось много белых пятен, неясного и двусмысленного. Воспоминания участников событий десятилетней давности слушайте во второй передаче из цикла "Осень 93-го".

Осень 93
Ведущий Дмитрий Волчек
Передача вторая
В первой передаче этого цикла вы слышали отрывки из репортажей корреспондентов Радио Свобода десятилетней давности. Сегодня в нашем эфире прозвучат записи воспоминаний участников и свидетелей столкновений на улицах Москвы. Некоторые гости этой передачи и сегодня остаются противниками, и их оценки того, что происходило в Москве после роспуска Верховного Совета, полярны. Любопытно, что очень многие из главных действующих лиц октябрьских событий сегодня, 10 лет спустя, наотрез отказываются говорить на эту тему с журналистами. И не только потому, что вспоминать о днях позора неприятно, особенно теперь, в преддверии очередных парламентских выборов. Многие, следуя логике председателя Мао, искренне полагают, что "прошлое прошло", уличные бои в Москве 93-го года - эпизод давний, с политическими заботами сегодняшнего дня не имеющий ничего общего. И, в самом деле, за эти 10 лет расстановка политических сил бесконечно изменилась, нет больше массовой агрессивной оппозиции вроде "Фронта национального спасения", Дума мало походит на бесшабашный Верховный Совет, власть централизована, и эпоха гайдаровских реформ, "маршей пустых кастрюль", уральского сепаратизма и многодневных съездов народных депутатов кажется таинственным мезозоем. Есть ли вообще резон искать корни проблем нынешнего дня в распрях десятилетней давности? Григорий Явлинский:
Григорий Явлинский: События 93 года имеют существенное значение. В ходе этих событий впервые в демократической истории России была применена грубая сила. В России применение грубой силы всегда сопряжено с очень серьезными последствиями. Россия такая страна, которая чувствует запах крови. Если в политике этот запах появляется, то он неминуемо ведет к продолжению этой линии. В разных формах. Ровно через год после этих событий, или почти через год после этих событий, началась война в Чечне, которая не кончается. Наверное, это обстоятельство, доведение ситуации до братоубийства, которое тогда произошло, применение грубой силы, пролившаяся кровь, безусловно, оказали влияние на всю российскую историю. Не говоря уже о выборах 99-го, например, года. И я с большой настороженностью ожидаю ближайших выборов.
Дмитрий Волчек: Интересные детали первого дня противостояния, 21 сентября 93-го года, я обнаружил в воспоминаниях члена Конституционного суда Эрнеста Аметистова, который принадлежал к меньшинству судей, поддержавших Бориса Ельцина. По свидетельству Аметистова, приглашенного в Кремль до оглашения указа, многие чиновники из ближайшего окружения президента боялись открытой конфронтации с Верховным Советом, и до последней секунды пытались отговорить Ельцина от решительного шага.
Диктор: Где-то уже к концу рабочего дня в Конституционном Суде я от нескольких людей слышал, что сегодня должен выступить президент со своей речью. По этому поводу мне также звонили. И где-то в 6 часов вечера перед тем, как я собирался уходить с работы, раздался звонок от Сергея Александровича Филатова. Он сказал мне, что очень просит меня зайти на Старую площадь в кабинет Шумейко Владимира Филипповича, куда он сам, Филатов, должен приехать, и нам необходимо встретиться. Я пришел на Старую площадь, зашел к Шумейко, он принял меня очень хорошо, был очень весел и жизнерадостен. И буквально через несколько минут приехал Сергей Александрович. Мы сели за стол. И Сергей Александрович Филатов сказал мне: "Эрнест Михайлович, сегодня президент должен огласить свой указ о роспуске Парламента, о прекращении его деятельности, о поэтапной конституционной реформе. Надо сказать, что Филатов был очень взволнован, было видно, что он пережил, вероятно, много очень тяжелых дней прежде, чем было принято вот это решение. И вот здесь где-то примерно за полтора часа или час до 8-ми, в восемь состоялось выступление президента, в кабинет Шумейко вошли, а скорее даже ворвались, вбежали четыре человека. Это был Сергей Адамович Ковалев, это был Степашин, это был Рябов и это был Починок. Они был невероятно возбуждены и взволнованы. Они прибыли прямо с заседания Президиума Верховного Совета. Перебивая друг друга, они стали говорить о том, что нужно сделать все, чтобы остановить президента, чтобы предотвратить его выступление. Надо сказать, что вообще состояние этих четырех было близко к панике. Я помню, как Степашин воскликнул: "Нас же за ноги повесят! Что они делают! Нас же будут вешать за ноги!". Во всей вот этой нашей компании мне больше всего понравилось поведение Шумейко. Он сидел за своим столом и ухмылялся, похихикивал, он был совершенно спокоен. Он мне тогда очень понравился, это был, знаете, такой настоящий мужчина, мужик.
Тем не менее, было принято решение, с которым согласился и Филатов, хотя Филатов вел себя достойно, но, тем не менее, он согласился с тем, что необходимо все-таки связаться с президентом, еще раз и попытаться отговорить его от выступления. Стали звонить президенту. Помощник сказал, что президент не может сейчас откликнуться, потому что он уехал к себе в резиденцию на дачу. Тогда было принято решение поехать тут же в Кремль, непосредственно в приемную президента, и, может быть, оттуда с помощью его помощников все-таки разыскать Борис Николаевича или связаться с ним и переговорить. Все вот эти пришедшие стали уговаривать меня тоже принять участие в этом разговоре. Не могу сказать, что я испытывал большое желание это делать. Но поскольку там были такие люди как Филатов, Ковалев, которых я очень хорошо знал и до этого и искренне уважал, и продолжаю уважать, я согласился на это, и мы поехали в Кремль, вернее, бросились в Кремль, потому что оставалось уже меньше часа.
Мы пришли в приемную президента. Кто-то из помощников нас там встретил. И с его помощью мы стали пытаться дозвониться до президента, но безуспешно. При этом его помощник передал все фамилии пришедших, говорил о том, что они очень хотят переговорить по телефону с президентом, но, тем не менее, в этом было отказано, я сейчас не помню, под каким предлогом, по-моему, без всякого предлога. Но вот там, именно там, в приемной президента мы и услышали фатальную речь Бориса Николаевича.
Дмитрий Волчек: Александр Проханов - в ту пору редактор газеты "День" (4 октября редакция была разгромлена, а сама газета запрещена) - тоже вспоминает первые часы конфронтации. Вечером, после телевыступления Ельцина, Проханов пошел в Белый дом к Руцкому и Хасбулатову.
Александр Проханов: Был мистическим тот сумрачный вечер, когда я впервые подошел к Дому Советов. Это было как раз в день объявления этого указа. В этом туманном, сыром московском небе гуляли духи. Вот эти духи беды. Какие-то млечные, таинственные, странные клубы. Такие существа, которые обволакивали этот мир, этот дом. И я ощущал, что это, конечно, не туман, это какие-то фантомы, которые пришли сюда. Быть может, это какие-то упыри или демоны, которые сошлись в этот мертвый мир, и все фонари был окружены какими-то тайными, мучительными, болезненными радугами. И к маленькому костерку одинокому, который горел около этого пустого, с погашенными окнами дома (еще никого там не было), подошел какой-то старик в лохмотьях, бомж. И он вещал какие-то странные, бессмысленные слова. Какой-то юрод или пророк. И все было окрашено мистикой. Баррикады, которые мы строили, - это все равно, что запружать Ниагарский водопад дамскими лифчиками. Сооружение этой мистической баррикады, было, скорее, сооружением какого-то языческого, протестного идола. Мы строили здесь как бы свой град, свой рай.
Дмитрий Волчек: Одним из депутатов Верховного Совета, поддержавшим тогда Хасбулатова и сыгравшим заметную роль в октябрьских событиях (именно он курировал заседания съезда народных депутатов, проходившие после начала блокады Белого Дома в Краснопресненском райсовете), был Николай Харитонов, ныне депутат Государственный Думы.
Николай Харитонов: Мне показалось, что действия Верховного Совета СССР, депутатов население поддерживало. Поэтому не случайно достаточно много было народа, ночевали вместе, жгли костры. Это было без всякого административного ресурса. Люди шли в поддержку. Я был на связи со всей Россией, не буду называть, но даже звонил начальник штаба военного округа, одного из военных округов, у нас тогда их было 9. Он говорит: "Как дела?". Я говорю: "Мы уже видим, как БТРы выгружаются. Скорее всего, утром произойдет беда". Он говорит: "Мы с вами". Я пытался даже звонить Лебедю Александру Ивановичу, ныне покойному. Он в то время был в Приднестровье. Я его просил помочь. Он сказал мне: "Как я могу вылетать? Я буду лететь над чужим пространством (Украина имеется в виду). Могут нас сбить". Помощи мы практически не дождались. Но яркое событие, что люди, простые люди, шли в поддержку. Очень много везли продовольствия. С разных краев и областей, прилегающих к Москве. Вот такой был подъем. Конечно, то, что говорило радио, показывало телевидение, писали газеты, это в большей мере не соответствовало действительности. Очень мощно работал административный ресурс Кремля. Я ночами ходил вокруг оцепления, и я знаю, что солдат держали в оцеплении только сутки. Давали 800 000 рублями каждому солдату, за то, что он был сутки. Полтора миллиона офицерскому составу. Сержантам до капитана было легко разговаривать, майоры и выше уже было сложно. Видимо, командный ресурс был задействован очень сильно, и нас воспринимали уже не просто. Поэтому, если вспоминать те события, то такие спецсоединения, как Вымпел, Альфа, они не пошли на штурм. Они отказались. Почему Ельцин с ними и разделался. После тех событий практически несколько раз спецслужбы перетрясли. И комсостав, и офицерский состав. Порыв, народный порыв в поддержку депутатов. В моем поселке, когда я вернулся 6 октября, рассказывали, что один мужчина в знак протеста, - видимо, стакан водки выпил, - залез с красным флагом, привязался к печной трубе и сидел целый день в знак протеста.
Дмитрий Волчек: В стане защитников Верховного Совета единства было все же изрядно меньше, чем среди тех, кто 3-го октября строил по призыву Гайдара баррикады на Тверской. Николай Харитонов, рассказывает о своем столкновении с баркашовцами, депутатов распущенного Верховного Совета будто бы охранявшими.
Николай Харитонов: Конечно, было страшно, когда ворвались баркашовцы. Мне показалось: наколанные, подвыпитые. Ворвались на Красную Пресню. Там был Краснов тогда, мы говорили у него в кабинете. И было не очень приятно, когда автомат поставили к подбородку. У меня был значок, авторучка и больше ничего не было. Несколько человек ворвались, но я автоматически автомат рукой отстранил и иду на выход к двери, потому что мне сотрудники звонят и говорят шепотом, что надо выходить. Я видел в окно, что два "Урала" подъехало, мне показалось, что это правительственные войска. А потом смотрю - ворвались эти баркашовцы. Конечно, ощущение, когда автомат у подбородка: страха не было, чтобы упал на колени, просил. Ничего я не просил. Я автомат рукой отклонил и пошел на выход. В то же время, чувствую спиной, что может произойти непоправимое. Как-то такого страха не было. Я ощущал и понимал, что я прав и мои действия правильные, осознанные действия.
Дмитрий Волчек: События дня, который стал прологом к штурму Белого Дома и роспуску советов всех уровней, я предложил описать двум непримиримым противникам. Вечером 3-го октября Валерия Новодворская строила баррикады возле здания Моссовета на Тверской, а Александр Проханов был среди тех, кто штурмовал здание телецентра Останкино. Я объединил их рассказы.
Валерия Новодворская: Самые яркие впечатления это, безусловно, предательство той самой организации, из которой вышел наш президент. Которая не только не пыталась предотвратить гражданскую войну, но вообще устранилась полностью и со злорадством ждала, кто победит. Предательство милиции, которая заперлась просто-напросто у себя в отделениях и не выходила на улицу в эту темную ночь с 3-го на 4-е. И то, что у нас в начале в руках вообще не было ничего. Разве что только кочергу захватил с собой один мой товарищ по партии. Это потом уже возникла договоренность об автоматах, которые Шойгу должен был одолжить из своих фондов, и не понадобилось. Ощущение конца света. Мой товарищ по партии, Николай Злотник, купил по дороге две пачки сигарет и сказал, что до конца жизни ему хватит. И это не было рисовкой, потому что было четкое ощущение, что жизнь сейчас на этой площади окончится. И у Кремля стояла кучка демократов, маленькая такая кучка с голыми руками. Кремль защищала какая-то неформальная милиция, оставшаяся верной демократии, которая стояла с совершенно отчаявшимся видом у ворот. Люди говорили, что они будут держаться до конца. Потом стало несколько веселее, хотя все равно, кроме деревянных заборов и фикусов в кадках, которые Тверскую украшают, никакой защиты не было. Мы защищали Моссовет сзади, в первом кольце, и ловили депутатов, которые шли на помощь Руцкому. Вы даже удивитесь, какие депутаты собирались в помощь. Сегодня никто этого не помнит, а я отчетливо помню, как мы задержали Бабушкина, который сегодня опять считает себя демократом, забыв о том, что он делал тогда. Очень многие люди тогда отчетливо продемонстрировали, что для них с демократией, либерализмом, западничеством все счеты покончены. Если в 91-м году у Белого Дома были многие по недоразумению, такому психологическому недоразумению, потому что люди собственно, были не в курсе, что они защищают; многие защищали Ельцина, кто-то считал, что он защищает социализм с человеческим лицом, кто-то считал, что он защищает законного президента Горбачева, многие президента Горбачева в упор не видели, как Демократический Союз; у людей не было ясного видения будущего, они не знали, что их ждет впереди, они не знали, что такое капитализм. Но в 1993 году все точки над "i" были поставлены. У Белого Дома были те, кто не хотел строить капитализм. Это была настоящая гражданская война, разделение на красных и белых. А вот у Моссовета с нами были те, кто сделал осознанный выбор в пользу Запада, в пользу либерализма, в пользу антикоммунизма. И это было такое квалифицированное меньшинство, которое в этот день действительно спасло страну от гражданской войны, которая в ядерной державе могла бы закончится вообще апокалипсисом и мировым катаклизмом. Ведь идея Гайдара, она в чем заключалась? Это была героическая идея. Если бы не удалось остановить просто так психологически, была же готовность останавливать трупами людей. 20 000 трупов в центре Москвы и режим Руцкого был бы навсегда нелегитимен. Ни один западный государственный деятель не стал бы с ними разговаривать, у них не было бы ни инвестиций, ни дипломатических отношений. Они оказались бы в изоляции, как Фидель Кастро, даже хуже. Вот это было такое решение и те, кто пришел на Красную площадь, пришел туда умирать. У нас было совершенно четкое ощущение, что на этой площади надо умереть, чтобы их остановить.
Александр Проханов: Третьего числа я вместе с толпой прорывал эти баррикады около мэрии и, по существу, вместе с этой лавиной людей, разметавших колючую проволоку, вместе с этими грузовиками, которые разбили эти баррикады, это оцепление, мы ворвались, мы освобождали этот дом. Я присутствовал при этих, как мы их называем "4-х часах свободы". Ликующие толпы, народ, вся эта неразбериха мнимой победы. Оттуда потом отправились в Останкино, требуя эфира, чтобы возвестить миру о нашей победе. Наивные люди. И весь вечер я был около Останкино. Это незабываемо. До сих пор у меня в ушах голос мегафонный Лысюка, командира спецподразделения "Витязь". Они стояли около Останкинского центра в тени. Мне было видно. И он методически говорил: "Товарищи, прошу разойтись, товарищи, предупреждаю, товарищи, просьба разойтись и не собираться". И потом вспыхнули фары БТРов, осветили толпу и ударили крупнокалиберные пулеметы по толпе. Я помню эти грохочущие трески, потом эти БТРы вышли оттуда и двинулись в толпу. Вокруг меня падали люди. Мы сначала отхлынули, побежали в этот парк, который был недалеко от здания телецентра. Горело уже малое здание телецентра. Пули летели, и люди не понимали, что происходит. По существу, впервые после 1905 года стреляли по толпе. Было еще в Новочеркасске, когда стреляли по толпе. У меня это все было как в каком-то бреду, наваждении. Там были молодые еще люди. Я помню, как эти молодые люди у автомобилей отвинчивали у баков крышки, сливали бензин, наполняли бутылки и пытались этими бутылками с бензином, без всякого запала, бросать в БТРы. Я помню себя, как я беру эту бутылку, по руке течет бензин и безумный БТР летит на меня. В люке стоит сумасшедший, осатанелый механик-водитель, парень, он делает крутой вираж. БТР на кривых колесах покачнулся, и я метнул ему в корму эту бутылку, которая не долетела. Это был бессмысленный, безумный акт. После этого я вернулся в Дом Советов. Совершенно изможденный, опустошенный. Это была ночь. Я виделся с Ачаловым, было предчувствие вот этой вот беды. Сначала эйфория победы дневной и потом после пулеметного страшного огня было понятно, что власть пойдет на что угодно. Я отправился из Дома Советов где-то в 4 утра. Там были мои сыновья. Они стояли на баррикадах. Я отправился, чтобы готовить номер очередной газеты. Наутро мне мои товарищи позвонили и сказали, что автоматчики ворвались в редакцию, там засада и вас будут арестовывать.
Дмитрий Волчек: Вы говорили сейчас о наивной эйфории. В чем была главная ошибка защитников Дома Советов, глядя из 2003 года? Что вы сделали не так?
Александр Проханов: Мы сделали все так. Не было никакой ошибки. А наивная эйфория народу свойственна. Все народы наивны. Мудры властители, а народы наивны, как дети. И все что делалось в Доме Советов, делалось так. И теперь, задним числом, через 10 лет я понимаю, что вот это восстание, а это было восстание, оно осветило весь этот период сопротивления грозный и страшный. Это была мистическая, грозная вспышка нашего сопротивления. И недаром о Доме Советов, об этом пылающем факеле, в нашей среде, в нашем стане патриотов, сложено огромное количество стихов, фольклорных стихов, поэм, песен протестных. Художники, такие, как Василий Белов, написал пьесу, например, которая игралась и играется у Дорониной. Бондарев написал роман "Бермудский треугольник". Ваш покорный слуга написал роман "Красно-коричневый". По-прежнему эта легенда и эта фольклорная метафора, она живет в народе, и вот это поминальное место, где стоит языческое, почти засохшее дерево, увитое лентами, как Берегиня славянская, и тут же поминальный православный крест с негасимой лампадой и небольшая, сваренная из арматуры тех времен, из спирали Бруно, баррикада свидетельствует о единстве языческого, православного и советского. В этом факеле слились эти три энергии.
Дмитрий Волчек: 3-е октября глазами Валерии Новодворской и Александра Проханова. И еще одно - нейтральное - свидетельство. Николай Митрохин, ныне историк, а в ту пору студент историко-архивного института, побывал в те дни и у Моссовета, и у Белого дома, движимый любопытством, а не призывами Гайдара или Руцкого.
Николай Митрохин: Я сравнивал людей, которые стояли на защите Белого Дома, и в основном это были маргиналы - пенсионеры, отставные советские чиновники не очень высокого ранга. Большая доля пожилых. Очень бедно одетые люди - лузеры, аутсайдеры. И гайдаровский призыв, который был и численно больше, чем сторонники Белого Дома и все-таки это были люди возрастной группы от 20-ти до 50-ти. Что называется, цветущие мужчины. И понятно, что Ельцин, используя армию утром 4-го, избежал очень большого кровопролития. Потому что если бы эти цветущие мужчины пошли бы, вооружившись автоматами, выкуривать из Белого Дома политическую оппозицию силой, то крови и жертв было бы, действительно, на порядок больше.
Дмитрий Волчек: В отличие от путча 91-го, история 93-го года, на первый взгляд, лишена неотъемлемого драматургического элемента - героя. Противоборствовавших политиков - Хасбулатова или Шахрая - героями трудно назвать. Валерия Новодворская с этим моим выводом решительно не согласилась.
Валерия Новодворская: В этих событиях героев много. Это были все демократы, которые готовы были там умереть. Это был Егор Гайдар, это был совершенно прозрачный, бесплотный Смоктуновский, который, уж конечно, не мог ни с кем сражаться, но, держась за стенки, добрел до этой баррикады просто, чтобы умереть вместе с демократами. Конечно, его ветром шатало, но он все-таки туда прибрел. Это ли не героизм?! Это был Константин Боровой, который сказал из ямы по телевидению в эту ночь совершенно замечательную фразу, Ельцину адресованную: "Возьмите наши жизни, но остановите их". Ельцин в этот день тоже вел себя героически. Это было нелегкое решение открыть огонь и начать, по сути дела, гражданскую войну. Он до конца дней своих, видимо, будет за это расплачиваться и, наверное, в потомстве еще будут расплачиваться. Ни "Демократический Союз", ни СПС, который сформировался из тех самых людей, которые тогда были у Моссовета, никогда не пытался пересмотреть, в отличие от Григория Явлинского, результаты этой ночи. Мы никогда не отрекались от содеянного и мы будем до конца утверждать, что это надо было делать.
Дмитрий Волчек: К списку героев тех дней я бы рискнул добавить своего собеседника Николая Митрохина - студента, который 4 октября вступил в добровольческий медицинский отряд, спасавший из Белого Дома раненых.
Николай Митрохин: Я в середине дня попал в такой добровольческий санитарный отряд, который выносил раненых и трупы из Белого Дома. На мою долю достались трупы, в основном. Потом мы пытались пробиться туда и спросить у людей, которые в тот момент еще защищали Белый Дом, не нужна ли им помощь, не нужно ли кого оттащить, потому что в тот момент можно было спокойно вытащить всех раненых и передать в карету скорой помощи, но нам отказали. И в конце, когда уже защитники Белого Дома сдались, и "Альфа" все оккупировала, мы там находились вечером в ожидании, не надо ли кому оказать какую помощь. И где-то часам к 9-ти вечера стало понятно, что темно в здании, и электропроводки нет, никого искать невозможно. И спецназ ленинградского военного округа не дает нам ходить по зданию, потому что боится мин-ловушек. Я тогда оттуда вышел.
Дмитрий Волчек: Вас не пытались задержать?
Николай Митрохин: Самое смешное, как я понял потом, я очень сильно рисковал, потому что я там взял бронежилет, который валялся на полу, потому что на периферии здания шла еще стрельба. И довольно спокойно с меня его сняли в подземном переходе под Садовым Кольцом и отпустили без особого обыска. Потом, когда я начал читать, что люди, которые выходили в строну Пресни попадали в руки каких-то региональных ОМОНов, и их там избивали по поводу и без, то я понял, что сильно рисковал.
Дмитрий Волчек: Вы один из немногих людей, которые оставались в Белом Доме до вечера 4 числа. Расскажите, какая там была обстановка?
Николай Митрохин: Обстановка была довольно странная. Люди находились еще в некотором шоке, все, которые там оставались. Там оставалось много военных из подразделений и наш отряд, гражданский, человек 15. Что меня поразило, это состав штурмующих. Пальма первенства отдается "Альфе", которая действительно прошла в здание. Но, на самом деле, там была очень сборная солянка из непонятных подразделений. В том числе меня поразили дедушки в кожаных пальто, лет по 60 с калашниковыми. Что это были за дедушки? По виду понятно, что это, скорее всего, какие-то ФСБшные люди, но кто это такие - непонятно. Основные обыски проводились по времени между тремя и шестью часами вечера, когда внизу сгоняли из кабинетов чиновников. И я наблюдал ситуацию в тех подъездах, которые выходили в сторону парка. Стояла толпа чиновников, в толпе жгли документы. Такие приличные дядечки партийного вида. Они, как последние коммунисты, сжигали свои партбилеты. Никто никого не бил. Это я могу сказать точно. Несколько человек, возможно, те, кого взяли с оружием в руках, стояли под охраной автоматчиков, руки за голову, лицом к стенке. Вот и все. Кого-то били на выходе, который выходил в сторону мэрии. Но били не военные, а била толпа народа, про которую все забыли, которая была очень зла к защитникам Белого Дома. И те, кто выходил и продолжал орать "Долой Ельцина" или еще что-нибудь, то им давали в морду. И то не всем. Явно убогих отпускали. Довольно мирно это все происходило.
Дмитрий Волчек: До сих пор количество погибших не известно и цифры существенно разнятся. У вас какое ощущение? Сколько трупов, сколько раненых вы вынесли из Белого Дома?
Николай Митрохин: Я могу сказать, что я присоединился не в самом начале деятельности этого отряда. Там люди потаскают, потаскают, устанут и отдают носилки другим. До меня вынесли человек 20 раненых, а я попал к началу переноски трупов. Это еще 15-20 человек. То есть мы выносили лазарет, который находился в угловом подъезде на гостиницу "Мир" и на парк. В других помещениях никаких раненых я не видел. Насколько я знаю, других санитарных отрядов тоже не было. Рискну предположить, что основная масса раненых и трупов, которые были, на мой взгляд, с начала дня 4 числа, когда была такая неудачная атака БТРов, и они стреляли в ограждения, и небольшое количество народа которые там оставалось, мы их вынесли. Вероятно, были погибшие, находившиеся на более высоких этажах. Это те, кто сидели с пулеметами и отстреливались. Но не думаю, что очень большое количество народу. Я там просидел практически целый день и видел 5-6-10 очагов сопротивления, откуда стреляли и куда, соответственно, стреляли тоже.
Дмитрий Волчек: То есть вы не поднимались на сгоревшие этажи?
Николай Митрохин: Нет. На сгоревшие нас не пустили. Там горело всю ночь, поэтому никто не пошел. Но я не думаю, что от 3-4 танковых выстрелов по одному этажу, чтобы там было много народу.
Дмитрий Волчек: Какие были ранения в основном?
Николай Митрохин: Ранения у людей, которых мы вытаскивали, - пулевые. Снятые черепа, простреленное пузо.
Дмитрий Волчек: То есть, кроме вас, добровольцев, вообще не было никаких врачей и медиков официальных?
Николай Митрохин: Врачи курили под гостиницей "Мир". Мы им притаскивали тела, они нам говорили: "Ну что, будут еще - тащите". Один экипаж, который, видимо, попал туда в середине дня, он ходил с нами. Один врач, одна фельдшер. Обычная скорая помощь. Военных медиков я не видел. Несколько экипажей скорой помощи, которые дежурили у гостиницы "Мир" - это все, что я наблюдал.
Дмитрий Волчек: О событиях 93-го года написаны тысячи статей. Вышло несколько книг воспоминаний, сборников документальных свидетельств. Остались ли в истории маленькой гражданской войны в российской столице тайное, неизвестное, не проявленное, намеренно скрытое или случайно ускользнувшее от взгляда? Александр Проханов.
Александр Проханов: История, она имеет свою явную и тайную сторону. Как Луна. И в любой истории есть сокровенное и не выявленное. Есть эмпирические тайны. Такие, как число убитых. Эти пылавшие крематории, черные баржи, которые увозили их. Но были и политические тайны. Потому что между Белым Домом и Ельциным постоянно была связь. Как была тайна ГКЧП, которая интерпретирует ГКЧП тоже, как определенный сговор, определенный заговор, так и здесь была какая-то своя сакральная политическая тайна. О ней можно догадываться, но я полагаю, что она не будет никогда вскрыта. Да это и не нужно, тогда не будет истории.
Дмитрий Волчек: Вы говорили о том, что вам кажется, что цифры официальные значительно занижены. Какими цифрами вы оперируете, проводили ли вы расследование?
Александр Проханов: Расследование в ту пору было невозможно. Журналистские расследования могли бы в ту пору проводить либеральные журналисты, у которых тогда была вся полнота информационной власти. Но они не хотели этим заниматься, они не были заинтересованы в этом. Наш журналистский корпус был очень небольшой, и он был подавлен. Мы оперировали 2000 погибших. Столько же погибло на площади Тяньаньмэнь. Потому что под кинжальным огнем пулеметным, направленным на толпу, эти жертвы не исчисляются десятками. Когда валом идет густая толпа, и в течение 20 минут работают крупнокалиберные пулеметы, эта толпа падает, давит друг друга. То же самое и в Доме Советов. Теперь мы полагаем, что помимо тех жертв, которые были подобраны и опознаны, были жертвы просто убиенные. Раненых уводили на стадион, там расстрелы были. Эти жертвы не показывались, они увозились и хоронились. Было очень много иногородних, которые сюда приехали, пали, и их никто не искал. И мы оперировали тогда этой цифрой - 2000. Но, может быть, эта цифра был завышена, потому что тогда нам хотелось выглядеть такими мучениками. Конечно, это и не те 145 или 165 человек, которыми оперирует официальная статистика.
Дмитрий Волчек: О числе погибших и других неясных моментах этой истории говорит Григорий Явлинский.
Григорий Явлинский: Я не знаю фактических подробностей, сколько человек погибло. Я не знаю точных цифр, сколько погибло людей, которые были просто на улицах. Для меня болезненным вопросом остается значительное число погибших детей, которые убежали из дома перед практически уже началом гражданской войны, гражданских беспорядков. Точно могу сказать, что многие обстоятельства, почему это случилось, и как до этого была доведена ситуация, конечно, остались в стороне. Фраза, сказанная мною в ту ночь, что мы потом определим, кто несет ответственность за все эти события, а сегодня нужно прекратить насилие, она осталась открытой. Потому что потом произошло взаимное амнистирование. Все признали себя, по существу, преступниками и вместо комиссии по расследованию событий, парламентской, на которой настаивала наша фракция и наша партия, была проведена взаимная амнистия. На свободу вышли все те, кто были в заключении, и в благодарность за это, в обмен на это, была упразднена парламентская комиссия. И больше к этому вопросу не возвращались. На мой взгляд, тогда произошел сговор, и все участники этих событий, таким образом, были амнистированы и, в результате, была упразднена комиссия.
Дмитрий Волчек: Одна из самых печальных деталей этой истории - то, что среди погибших, раненых, избитых, потерявших кров было немало совершенно сторонних людей, непричастных к противостоянию ветвей власти. Москва в те дни превратилась в настоящую "горячую точку", любой человек, оказавшийся в центре города, рисковал жизнью. Первой жертвой конфликта стала еще 23-го сентября - женщина, подошедшая к окну во время попытки захвата "Союзом офицеров" здания Штаба войск СНГ - ее сразила шальная пуля. Во время митингов с 29-го по 2-е октября ОМОН избивал всех подряд, в вестибюлях метро "Баррикадная" и "Улица 1905-го года", и просто на улицах, даже прохожих на Тверской. Тяжелее всего пришлось жильцам домов, прилегающих к зданию Верховного Совета. Все телефоны, начинающиеся на 205, были отключены, в том числе и в частных квартирах. 4-го октября во время штурма Белого Дома, обстреливали и окрестные здания - многие квартиры были уничтожены. Моя знакомая, жившая в соседнем доме, рассказывала, как обезумевшие жильцы весь день лежали на полу в ваннах или, спасаясь от обстрела, выбегали на лестницы и в подворотни, а там их задерживали и избивали, приняв за снайперов. Досталось и многим прохожим, оказавшимся у Белого Дома сразу после штурма. Художник Александр Мотин пришел посмотреть на бои у Верховного совета и, на свою беду, подошел слишком близко. Вот сокращенный вариант его показаний, записанных сотрудниками комиссии общества "Мемориал", собиравшей материалы о нарушении прав человека осенью 93-го.
Диктор: Днем 4 октября года я находился на набережной у Белого Дома и, простояв там около 10 минут, пошел в сторону Глубокого переулка. В это время заметил группу гражданских лиц, выходивших из здания под белым флагом. Вокруг них у бронетехники стали собираться люди. Вдруг одна из бронемашин на набережной начала стрелять - куда, я не видел. Сделала несколько предупредительных выстрелов бронемашина на углу у "серого" дома - пули прошли рядом.
Я бросился в подворотню. Проходя по двору, под аркой я увидел лежащее тело. Свитер и рубашка были стянуты с лежащего через голову, но не до конца. Я потряс тело за ногу - человек был мертв, но, видимо, с момента гибели прошло часа полтора, и труп не успел окоченеть.
Когда я двинулся вглубь двора по направлению к противоположной подворотне, из подъезда выбежал ОМОНовец в спецобмундировании МВД. Я сказал: "Здесь убитый человек". ОМОНовец сказал, чтобы я убирался, иначе лягу рядом с убитым. Я вынужден был вернуться в Глубокий переулок через ту же подворотню.
Вместе со мной вышел и еще один молодой человек; когда мы дошли до угла, нам скомандовали заложить руки за голову и погнали по улице вдоль серого дома. У первой бронемашины нам приказали - руки на броню, ноги расставить, стоять, не двигаясь, - и начали обыскивать. Молодому человеку сказали, что, раз он в зеленой телогрейке, то, значит, он защитник Белого дома, и стали его избивать прикладами автоматов по корпусу, рукам и ногам. Меня ударили кулаком по лицу, я упал, затем стали бить ногами.
Нас подвели к бронемашине, приказали "На колени!", "Вытряхивай все из карманов!" "Раздевайся!"; тут я вспомнил про полураздетый труп в арке. Мы стали объяснять: "Ребята, что вы, мы абсолютно ни в чем не виноваты".
Приказали встать, снова погнали вперед, меня стали избивать, кричали "Не поворачиваться, а то убьем!"; За мной бежала целая вереница людей, человек 20. Слышался мат, удары, падение тел, крики солдат: "Суки!", "Всех в расход!".
Меня и еще троих человек загнали в микроавтобус. Через окно было видно, как подогнали следующую группу задержанных, к ним подбежали люди в спецобмундировании и начали бить. Один из них, в черной маске, вбежал в автобус и стал избивать сидящих ближе к двери и окнам, требуя, чтобы они спрятали головы в колени - очевидно, чтобы не видели избиения. Кто-то сказал: "Затаскивай!" - и втащили двоих ребят; один стонал и был, по-видимому, без сознания, второй истерически смеялся - у него спазматически открывался рот. Лица были в крови - струйки, брызги, разбитые брови. Того, что стонал, положили на колени мне и моему соседу. Всего в автобус запихнули человек 20, люди сидели и полулежали друг на друге. Все были избиты.
За окном послышалось: "Депутат, депутат!", я увидел мужчину в розовом костюме. Полноватый, интеллигентного вида, в очках, лет около 50-ти. У него было депутатское удостоверение. Один из ОМОНовцев сказал: "Эта сука агитировала солдат не выполнять приказ!". Я услышал, как его стали избивать: глухие удары по телу, стоны. Один человек кричал: "Я - ваш! Я - ваш и пришел за Вас по зову Лужкова с Гайдаром!"; его в ответ избивали, и, чем сильнее он кричал, тем сильнее били. Это продолжалось до посадки в автобус, в автобусе, на Петровке и в отделении милиции.
При погрузке один из ОМОНовцев спрашивал: "Куда их?" - ему отвечали: "В расход!".
На Петровке во дворе было много ОМОНовцев в обычной полевой форме, в беретах, с автоматами наизготовку. Женщины в штатском шипели, что, мол, зря их сюда привезли - надо было там убить. Я видел, как били выходящих из автобуса людей. Я выходил одним из последних, выносил вместе с соседом спутника, находившегося без сознания.
Нас поставили лицом к стене. Били всех стоявших в шеренге.
На Петровке оставили, по крайней мере, одного человека по фамилии Исраилов. Кто-то спросил: "Это тот, у кого оружие нашли? Из охраны калмыцкого президента?".
Водителю сказали везти на Сокол. Человек без сознания - у него стало холодеть лицо - опять лежал у меня на коленях. Тот, что поначалу истерически смеялся, тоже был без чувств.
Водителю велели ехать в сотое отделение милиции, у метро Войковская. Из отделения вышли вооруженные милиционеры, и людей из автобуса стали прикладами автоматов загонять в отделение. Внутри, в коридоре первого этажа, вдоль стен стояли милиционеры в форме и в штатском - и прогоняли бегущих вдоль прикладами и ногами.
Всех поставили лицом к стене, начали обыскивать, затем - избивать ногами и кулаками, переходя от одного к другому.
Требовали стоять, не двигаясь. Один сержант, другой в штатском - спрашивали:
"- Сколько убил? Сколько заплатили?"
Я отвечал, что ни в чем не виноват. Били втроем, вчетвером; в какой-то момент ударили одновременно в лицо и в правый бок, я потерял сознание. Избивать продолжали, постоянно крича:
"- Жидовская морда! Кавказская сволочь!"
Сержант стал требовать, чтобы я встал - иначе ему отобьют все.
Меня подвели к стулу, чтобы записать данные; я наклонился к сержанту, сидевшему на корточках и писавшему документ, и получил два удара в лицо, кулаком и ногой. Меня и еще трех человек определили в камеру. Минут через 20 ворвался тот же сержант, стал показывать изъятую у меня бумажку - названия и цены красок, курс доллара в рублях, графический орнамент. Сержант утверждал, что это план части города, и что я снайпер. На ответ, что это - ерунда, я получил удар в лицо. Камеру закрыли.
Еще минут через 20 вызвали в комнату, где сидели задержанные; стали кричать, чтобы я сознавался, сколько убил солдат и сколько мне заплатили. Я отвечал, что он ни в чем не виноват - и получил удар в челюсть. Еще раз сказал о своей невиновности - и, получив еще один удар, упал к ногам младшего сержанта; бить продолжали - ногами, с трех сторон. Младший сержант прыгнул мне на грудную клетку и живот...
В десятом часу вечера повели на допрос к следователю.
Следователь не представился, начал с вопроса:
"- Много убил ребят? ... Стой, руки за голову! ... Садись... Ну что, жидовская морда?!"
"- Нет, я русский человек."
"- Все вы русские!..."
Я не мог громко говорить, и молодой человек в кожаной куртке, видимо, оперативник, дернул меня за ухо:
"- Сука, ухо отрежу и заставлю съесть!";
После записи объяснений следователь сказал оперативнику:
"- Он не обработан" .
Оперативник повел меня в другую комнату. Там три человека выпивали и закусывали. Били в голову, под кадык, в солнечное сплетение; я упал - продолжали бить резиновой дубинкой по ногам, ребрам, ключицам.
Опять привели в комнату к следователю. Тот сказал, что тоже был защитником Белого Дома в августе 91-го.
Вернули в ту же камеру; всю ночь слышна была пьянка милиционеров и увещевания начальства; издевательства над ребенком лет 10, задержанным в комендантский час, и его плач: "Дядя, не надо, не надо!"; избиение грузина, попавшего в аварию на собственном "Мерседесе", сопровождающиеся словами: "Моли бога, что ты не с ними".
Утром наряд сменился. Уже другой следователь, парень лет 25-26, завел меня в комнату, где был оперативник в гражданском, усадил на стул. Следователь стал кричать, что написанное накануне объяснение - ложь.
"- Ты был у Останкино! Там вам заплатили по 300 долларов, а оттуда вы отправились прорываться к Белому дому. Мы бить тебя не будем - составим бумагу, ты ее подпишешь."
"- Это, ребята, липа. Можете меня здесь застрелить - ничего подписывать не буду".
Они переглянулись, следователь ударил меня в глаз, а оперативник дубинкой начал молотить по предплечью, ключице, руке, ногам. Следователь еще раз ударил в лицо. Я упал со стула, меня подняли и отправили в камеру.
Приехала опергруппа с Петровки, сфотографировали анфас и в профиль, сняли отпечатки всех пальцев и ладоней; сказали, что дела передадут в КГБ. В камере продержали до вечера 5 октября. Отпустили, отдав все взятое под расписку.
Дмитрий Волчек: 4 октября противостояние на улицах Москвы не закончилось. Еще пару недель провинциальные омоновцы, которые на время чрезвычайного положения стали хозяевами столицы, грабили застывшую в ужасе Москву.
А завершилась эта история 12 декабря - триумфом ЛДПР, оппозиции, хоть и опереточной, но все же не очень приятной для Кремля, ожидавшего совсем иного расклада сил в Думе. Дадим напоследок слово единственному персонажу этой истории, который, не участвуя в октябрьских событиях, извлек из них наибольшую выгоду.
Владимир Жириновский: 1 октября я вернулся из Мюнхена. Я уже видел, что накаляется обстановка, все показывают по телевизору. Стал звонить в Верховный Совет. Вышел на Ачалова, потому что я его знал с 1991 года. Я говорю: "Что происходит? До чего вы доводите? Вы что хотите, чтобы война была? Поговори с Хасбулатовым, давайте я буду посредником, в Кремль поеду, что вы делаете? Уже стягиваются войска, приезжают патриоты, офицеры, красные флаги, люди. Гражданская война". "Ладно, - говорит, - я поговорю с Хасбулатовым". Звоню в Кремль, там был Филатов и другие. "Давайте, - говорю, - я помогу. Что нужно сделать? Позорим страну". Второе, третье - жду. Ничего. Тут начались эти события, штурм. Я сам решил поехать к Белому Дому. Подъезжаю - ОМОН и автоматы наперевес. Что я буду? Нельзя. Все. Я вернулся домой. Я события с экрана наблюдал. Участником я не был. Мы ни Кремль не поддерживали, ни Белый Дом. Но мы пытались стать посредниками, пытались как-то повлиять, остановить. Это страшно, когда - давай брать власть, твою мать, автоматы, спецназ туда, спецназ сюда. Лебедь, вроде бы ему дали команду взять Белый Дом, а он берет под охрану Ельцина. Войска вводят и выводят. Непонятно. Все это было противно. Это было глумление над страной, когда расстреливают парламент, а москвичи семечки едят, мороженое, это зрелище, как зоопарк. Ваш парламент расстреливают! Столько было ненависти к коммунистам, что никто не вышел их защищать. И Кремль тоже не вызывал радости. Потому что уже были реформы Гайдара. Гайдар позвал интеллигенцию, и они около мэрии собрались, там чуть ли не баррикады, Ростропович вместо виолончели взял автомат Калашникова. Виноваты Кремль, Ельцин и его администрация, спецслужбы, левые все виноваты, патриоты типа Баркашова. Ко мне приехали солдаты из Приднестровья и из Прибалтики: "Что нам делать? Вроде бы шанс есть вернуться к власти. Вот нас позвали Белый Дом защищать Руцкой и другие", я говорю: "Думайте сами. Я не стал бы". Всех убили. 4 000 убили около Белого Дома. И ни один волос не упал с головы депутата. Бабурин там был, Горячева, сотни депутатов. Все живы, здоровы и сегодня еще, в Парламенте сидят. Совесть есть или нет? Довели до гражданской войны!
Дмитрий Волчек: Поразительным следствием октябрьских событий в Москве стала не только удача ЛДПР на выборах, но и принципиальное изменение риторики власти. Точно полинезиец, который пожирая мозг своего врага, наполняется его силой и мудростью, Кремль, уничтожив оппозицию, вдруг заговорил ее голосом - сначала неуверенно, а потом все более властно - и в речах Ельцина, и в разговорах его подчиненных вдруг стали появляться обороты, которые до октября можно было встретить только на страницах газеты Проханова "День". Эта конвергенция произошла не только на уровне метафор, но и в практике власти. Чеченская война, ставшая главным событием второй половине 90-х, была осуществлением замысла Руцкого и Хасбулатова, который некогда Ельцин с негодованием отверг.

Осень 1993
Ведущий Дмитрий Волчек
Передача третья
Дмитрий Волчек: Мы завершаем цикл специальных программ, посвященных событиям десятилетней давности.
Со мной в студии журналисты, которые в те дни работали в Кремле, Белом доме и на московских улицах, - Сергей Пархоменко, Лев Сигал, автор документальной книги о событиях 1993 года Вероника Куцылло, и мой коллега Михаил Соколов.
Сергей, ваш сюжет уникален. Вы один из немногих корреспондентов, работавших в те дни в Кремле, и один из еще более скромной группы либеральных журналистов, которые пострадали тогда от цензуры. Я помню этот номер газеты с белыми пятнами на первой полосе. Это, кажется, был номер "Независимой газеты"...
Сергей Пархоменко: Это был в моем случае номер газеты "Сегодня", но в "Независимой газете" тоже было белое пятно.
Надо сказать, что одно пятно у нас было общее, что в "Сегодня", что в "Независимой". Очень забавно звучащая теперь история. Это было воззвание, подписанное несколькими журналистами, с просьбой не закрывать коммунистические газеты, что, дескать, дайте, мы их сами как-то раздавим нашими собственными честными профессиональными средствами, дайте, мы их победим в честной борьбе. Вот почему-то было решено, что не нужно печатать это воззвание, решено тем комитетом по цензуре, который существовал, кажется, с товарищем Шумейко, просуществовал буквально два-три дня, но, тем не менее, отметился этим.
А вторая дырка в газете "Сегодня" - это, собственно, был мой такой репортаж, не репортаж, в общем, какая-то зарисовка скорее относительно того, что происходило в критический момент - 3, 4, 5 октября - в Кремле. И я почти случайно оказался, случайно в том смысле, что меня как-то случайно туда впустили (никто не собирался никого впускать). Но я уже понял, что уходить оттуда нельзя, потому что, если я выйду, меня не впустят назад. И я просидел там два дня, наблюдая, что там внутри происходило. Тоже цензурный комитет тогдашний решил, что это, пожалуй, было бы слишком. Впрочем, через два дня все это, как ни в чем не бывало,было опубликовано.
Дмитрий Волчек: Кажется, их напугало то, что вы упоминали о панике, царившей в те дни в Кремле.
Сергей Пархоменко: Это был, собственно, основной сюжет того, что я написал тогда, что в Кремле царила совершеннейшая растерянность, что крайне медленно и трудно собирался какой-то штаб, не штаб, но, во всяком случае, какая-то группа принятия решений, которая брала в руки ситуацию.
И был момент, когда было просто крайне мало информации, никто не представлял себе точно, что именно происходит. Как-то все растерянно звонили по телефонам, кто куда мог, в попытках выяснить, а есть ли какие-нибудь войска, которые куда-нибудь идут, а кто за кого, кто готов подчиняться приказам из Кремля, а кто не готов. И, в конце концов, были, собственно, проблемы даже с охраной самой кремлевской территории. Тоже было не очень понятно, есть ли какие-то силы, которые в случае чего могут в Боровицких воротах встать и кого-нибудь куда-нибудь не пустить.
Это продолжалось довольно долго, это все было видно, и это скрыть было совершенно невозможно, да никто, в общем, особенно этого и не скрывал. И просто народу было чрезвычайно мало как-то, довольно много чиновников, которые там не появились в самый тяжелый момент.
А потом, когда постепенно как-то ситуация стала выправляться вроде бы, с точки зрения Кремля, и появилась надежда на то, что все кончится благополучно, то, наоборот, всякая работа прекратилась, о чем я тоже тогда писал, потому что люди сели смотреть CNN, сидели и смотрели по телевизору, что происходит. Вот такое управление как бы событиями с помощью CNN. Я помню, что был очень забавный такой эффект акустический, потому что когда что-нибудь где-нибудь стреляло, или грохало, или падало, этот звук сначала доносился из телевизора, а потом из окна, через некоторое время, потому что выяснялось, что через спутник это все быстрее распространяется, чем просто по воздуху. И вот эта вот стереофония этой войны, которая в Москве развернулась, это довольно сильное было впечатление.
Вот все это я попытался описать, и все это было победившей стороной в первый момент признано лишним и нежелательным. Тоже, прошло два дня - и все это как ни в чем не бывало было опубликовано.
Дмитрий Волчек: О событиях 1993 года написаны тысячи статей, множество книг. Автор одной из них у нас в студии. В руках у Михаила Соколова гигантский том, похожий на том детской энциклопедии, - "Эпоха Ельцина", где тоже рассматриваются эти события. Интересно, осталось ли сейчас что-то тайное, непроявленное, неизвестное.
Лев Сигал, я помню вашу статью "Состав преступления: ошибки", опубликованную в "Русском журнале" в свое время. Вы рассматриваете эти события с конспирологической точки зрения. Поделитесь своими наблюдениями, пожалуйста.
Лев Сигал: Нет, ну, на самом деле, я (и, наверное, не только я) не раз потом возвращался к вопросу о том, было ли все происходившее случайной цепочкой обстоятельств, либо было некоторым замыслом, некоторой искусной провокацией. Но, наверное, очень многие важные исторические события всегда будут волновать и потомков, и историков с этой точки зрения, ровно как события 11 сентября 2001 года или, я не знаю, вечно живой Усама бен Ладен. Даже самого рационального мыслящего человека, испытывающего отторжение конспирологии, все равно не может не удивлять, так сказать, вечная живучесть Усамы бен Ладена.
Эту тему я затрагивал постоянно. Точки над i не расставлены, и, я думаю, не будут расставлены никогда. И я думаю теперь уже, что это, может быть, и не так важно. Кто-то, кстати, по этому поводу комментировал ситуацию - чуть ли не Павловский - в том духе, что, может быть, это одно из самых как раз явных и очевидных событий исторических, что многие другие ключевые исторические события далеко не так пристально освещались прессой, как это.
В общем, я думаю, вопросы по поводу того, была ли это какая-то сверххитрая провокация (я имею в виду цепочку событий 3-4 октября) или это его величество случай, я думаю, этот вопрос, наверное, никогда не станет до конца очевиден и ясен.
Дмитрий Волчек: Вы знаете, у меня очень личное отношение к этим событиям. Я тоже был в Белом доме до 2 октября, и случилось так, что через месяц примерно уже навсегда уехал за границу. Но застал, кстати, вот это ужасное чрезвычайное положение в Москве, когда ОМОН громил ларьки и вообще бесчинствовал по-всякому. Мы к этому еще вернемся, я надеюсь. И у меня немножко заморозилось это впечатление. Так получилось, что по служебным надобностям я в Дом правительства, может быть, за эти 10 лет два раза зашел, но часто бываю в Киноцентре, который находится рядом. И я заметил, что я не могу смотреть в ту сторону, что мне до сих пор страшно, что там есть какой-то ужас, до сих пор сконцентрировался.
Вероника, я вас хочу спросить как хронографа-документалиста. У вас осталось это чувство?
Вероника Куцылло: Прошло. Прошло, наверное, года через два-три, когда уже Белый дом отремонтировали. Первое время, естественно, невозможно было смотреть. И вообще, когда мы находились внутри, - мы же падали на пол, когда стреляли танки, когда палили из автоматов, было вроде бы страшно, - но мы не представляли, как это выглядит снаружи. Вся страна, да и не только вся страна, а полмира, наверное, сидело у телевизоров и смотрело на горящий, черный Белый дом, мы не представляли. Когда мы вышли, это был первый удар. То есть такое ощущение, что удар был сильнее, чем когда ты внутри находишься, когда ты видишь этот Дом со стороны.
Потом, да, долго было, что на машине проезжала и не могла смотреть. Смотрели - и сразу все возвращалось. Но прошло, сейчас нет. Может быть, потому что спустя какое-то время - месяц после события, может быть, чуть раньше - я туда вернулась. Я туда вернулась под видом... как-то мы прошли через охрану, якобы как какие-то помощники депутатов за личными вещами - тогда разрешалось прийти в Белый дом. В общем, еще все было почти так же: вздыбленный паркет, тушили когда пожар, все эти стены в отметинах от пуль...
Мы выковыривали эти штучки... Пули, когда они ударяются обо что-то, они как-то очень раскрываются, как цветочек, и ты смотришь на этот кусок железа, ты не понимаешь, что это пуля, не представляешь, что она там может видоизменяться. Там сушились на перилах ковры, отстиранные от крови. Но стены еще были в крови. И вот в тот момент все равно произошел какой-то перелом. У меня все было сначала ощущение, когда мы вышли... вот нормальная жизнь, солнышко, свет горит, но странное было чувство, - психоз, наверное, какой-то, все-таки две недели - что там-то все продолжается. То есть мы здесь живем, в метро ездим, ходим как-то в ресторанчики, все... - а там вроде бы кто-то сидит. Было такое.
И вот когда через месяц мы туда сходили, ходят толпами солдаты, ходят толпами, по-моему, рабочие-турки были уже, начинали ремонтировать... И я поняла, что нет, уже никто не сидит, это потихоньку стало уходить, уходить и в конце концов ушло.
Дмитрий Волчек: Знаете, помимо страшного, у меня в памяти остались какие-то забавные сюрреалистические сцены, их было очень много. Я помню, мы стояли у буфета еще в первые дни, и привезли (тогда еще было снабжение нормальное) пирожные "корзиночки". Я стоял вместе с этими баркашовцами с этими страшными нашивками (Коловратом, свастикой), которые расхватывали эти "корзиночки", спецпайки... Вот у вас в памяти остались какие-то такие занятные, смешные сцены?
Вероника Куцылло: Мне сложно судить, смешные они или нет, тоже с едой, кстати, связанные... Это уже, по-моему, 4 октября, когда все происходило - стрельба, штурм. Все сидели около - вот Сергей помнит - зала Совета национальностей, это на третьем этаже, в середине здания, наиболее защищенное место считалось. И вдруг откуда-то буфетчицы принесли огромный ящик копченых куриц. Видимо, во время прорыва третьего кто-то подвез или что-то там такое. И вот половина людей, оголодавших, стала с удовольствием их есть. А половина смотрела на них с ужасом, потому что тут штукатурка сыплется, стекла летят - как-то страшно.
Я признаюсь, что мне есть хотелось, и я ела эту курицу. А рядом сидел Хасбулатов, я ему предложила - он отказался, он не мог. И тогда я вспомнила сюжет, растиражированный в 1991 году, после первого путча, по телевизору все время его показывали: мальчишка 10-летний на баррикадах вытирает пот со лба и говорит: "Уф, второго путча я не переживу!" Это было во всех сюжетах. Ну и что-то мне это вспомнилось, я повернулась к Хасбулатову и сказала: "Да, Руслан Имранович, ну, третьего путча я не переживу". Он как-то так шутки не понял, тоже повернулся ко мне и сказал: "А ты уверена, что этот переживешь?" И все, и вот уже непонятно, смешно это или не смешно.
Сергей Пархоменко: Раз мы заговорили про еду, есть своя новелла про еду - наоборот, с другой стороны, кремлевская, которая заключается в том, что в отличие от Белого дома, где действительно были эти чудесные буфетчицы, которых я до сих пор помню, и этот буфет, который был центром жизни, центром обмена информации и всего остального, а в Кремле все очень строго. Там 4 октября в 7 часов вечера буфет закрылся и все ушли. А дальше - 8 часов вечера, 9 часов вечера, ночь, под утро. И как все страшно оголодали. И среди прочего оказалось, что и эта сторона дела как-то не продумана. Я уже не знаю, что было в покоях Ельцина, но что касается всего аппарата, то началось там ужасное какое-то шатание по комнатам: а нет ли чего съесть.
И в какой-то момент я понял, что надо брать ситуацию в свои руки, и, заручившись у Филатова, тогдашнего главы кремлевской администрации, абсолютно клятвенным обещанием, что меня впустят обратно (он при мне позвонил на охрану на одни ворота, на другие ворота, сказал, что вот тут такой человек, он выходит, вы его впустите обратно, его зовут так-то, при нем есть такие-то документы и так далее), я вышел из Кремля и совершил тур по Манежной площади, которая еще не была в то время покрыта творениями Церетели, а была плотно заставлена разнообразными киосками, и скупил там какие-то чудовищные кондитерские изделия в огромных количествах. У меня даже не было сумки, я был в такой, довольно большой куртке, которую я расстегнул, и запихивал себе за пазуху какие-то кексы, сникерсы, плюшки и булочки в жутком количестве, на все деньги, которые у меня были. Со всем этим я пришел обратно и дальше ходил по кабинетам кремлевской администрации, раздавая всю эту кошмарную сладкую дрянь, которая с восторгом у меня принималась и моментально съедалась.
Вот есть такой рассказ - как я накормил руководство России в какой-то момент. Но на самом деле это показывает тоже, как ни странно, уровень готовности что ли. Потому что действительно, хотя события происходили уже на протяжении многих недель, никто совершенно не был готов к какому-то длительному пребыванию, к созданию какого-то кризисного штаба, к тому, что придется работать в каких-то чрезвычайных обстоятельствах, даже вот на таком примитивном - буфетно-чайно-кофейном уровне. Оказалось, что никто про это не подумал, никто об этом, что называется, не позаботился.
Дмитрий Волчек: Ну, это были времена замечательных дилетантов. Помните Моссовет, который после этого расформировали? Это же было просто совершенно фантастическое заведение. Все эти баталии, их борьба с Лужковым и так далее.
Михаил, вот я вас хочу спросить. Вот российский политический класс за эти 10 лет, он ведь полностью изменился, вот как - типологически, физиогномически даже?
Михаил Соколов: Вы знаете, действительно, были же, во-первых, очень маргинальные люди на Съезде народных депутатов. Все, наверное, помнят Михаила Челнокова, про которого недавно кто-то из депутатов, из ветеранов, сказал: "Ну, это же был человек, который поверил, что он, видимо, Робеспьер". Он же произносил все более и более безумные такие, антитираноборческие речи, которые даже утомляли, по-моему, даже убежденных противников Ельцина, они как-то уши закрывали, уходили из зала.
С другой стороны, были люди, на мой взгляд, которых больше никогда не будет. Вот Михаил Михайлович Молоствов или Никита Толстой, то есть люди интеллектуальные, связанные с диссидентским движением, у которых была своя позиция идейная, и они совершенно не зависели от какой-то текущей конъюнктуры, на мой взгляд.
Ну и было, собственно, болото, которое всегда есть, будет. И ничего тут особенного нет. Были люди, которые стали, в конце концов, профессиональными политиками. Были люди, которые хотели видеть себя президентами России, но ими не стали. Вот Сергей Михайлович Шахрай, всем знакомый... вот сейчас скажите, что многие думали, что Сергей Шахрай станет президентом России, он точно думал. А где сейчас Сергей Шахрай? Кажется, в аппарате Счетной палаты. Очень жалко, что вот так закончилась карьера, независимо от того, что происходило.
Знаете, я все-таки хочу продолжить разговор о деталях. Детали - это то, что возвращает людям воспоминания о тяжелых временах. Я очень хорошо помню этот вечер 3-го числа, как мы с Митей Волчеком выехали на моем разбитом зеленом "Мерседесе" на Садовое кольцо и увидели, как идет огромная толпа. Вот меня до сих пор поражает, что люди, те, которые шли то ли штурмовать Останкино, то ли устраивать там демонстрацию, они шли пешком, а рядом ехали грузовики с военными. И вот одна толпа идет пешком, а ее обгоняют грузовики с какими-то солдатами, тоже с безумными лицами. И мы стоим, если ты помнишь, на тротуаре рядом с машиной, и вдруг какой-то человек начинает кричать: "Уезжайте немедленно. Вас с вашим "Мерседесом" здесь уничтожат". Ну вот, мы уехали...
А потом я собрался поехать в Министерство печати, тогда это называлось еще Федеральный информационный центр, к Сергею Юшенкову, поскольку хотел воспользоваться правительственной связью, куда-то звонить и так далее. И я помню эти пустые улицы, никого нет, и что удивительно - в Москве удивительно не увидеть ни одного милиционера. Полная пустота. Я поехал в одну сторону, в другую - как-то так все пусто, только какое-то движение туда, в сторону Останкино просматривалось. И я решил, что можно ехать, как я хочу. И на Пушкинской площади я развернулся через двойную осевую - и тут из-за куста откуда-то выскочил единственный милиционер, гаишник. И как я помню, я давал ему какую-то чудовищную взятку за то, чтобы он у меня не отобрал права. Это была действительно какая-то фантасмагорическая картина: нет милиции, нет никого, и один взяточник, несмотря на происходящее, делает свое черное дело.
Дмитрий Волчек: В драме, особенно высокой драме такого рода, должен быть какой-то герой. В 1991 году какой-то герой был, и не один. Вот в 1993 году такое впечатление, что вообще невозможно говорить о какой-то персонификации героизма. Михаил, вы не согласны?
Михаил Соколов: Я, по-моему, не согласен. Знаете, каждый видел какое-то маленькое, узкое поле. Вот Сережа был, скажем, в Кремле, Ника - в Белом доме. Хотя человек, который сидел у телевизора, наверное, видел больше нас. В то же время ты какую-то деталь можешь подчеркнуть опять же, которая показывает и хаотический процесс, о чем Лев Сигал уже говорил. Вот я к конспирологическим теориям теперь отношусь очень плохо, потому что ситуация 1991 года и 1993 года, она просто складывалась действительно из каких-то случайных ходов.
Ну, вот о героических персонах... Скажем, кабинет Сергея Юшенкова, 19 часов 40 или 45 минут, как сейчас помню, - и тот же Юшенков сидит у правительственного телефона и кричит в эту трубку, - рядом стоит пара журналистов, которые его подзуживают активнейшим образом, - и кричит на Егора Гайдара, требуя, чтобы тот ехал на телевидение и призывал народ выходить на улицу. Потом он бросает трубку, ничего не получается, - и так происходит несколько раз. В конце концов, первый вице-премьер Егор Гайдар собирает портфель, вещи и едет на российское телевидение призывать людей выходить к Моссовету.
Там единственная была спорная деталь: те, кто предлагал это, они предлагали выходить к Кремлю, защищать президента, Кремль и так далее. А почему-то (я не знаю почему) в процессе вот этого общения решили, что надо все-таки около Моссовета. Я подозреваю, потому что там был какой-то запас оружия, видимо, который Шойгу потом из каких-то складов достал, якобы для предстоящей возможной раздачи народу.
А люди, которые, так сказать, в этом кабинете были, они рассуждали как раз о том, что в октябре 1917 года не нашлось 500 человек, чтобы пойти к Зимнему дворцу и защитить законное правительство. То есть героизм это, не героизм... Наверное, какая-то была у многих принимавших решения такая вовлеченность и аналогии, которые подталкивали к действию.
Вообще, Сергей не упомянул, но может быть, он помнит, что действующие лица многие остались где-то за кадром - вот Дмитрий Волкогонов покойный, Константин Кобец и так далее, все, кто действовал, Бурбулис...
Сергей Пархоменко: В смысле, остались за кадром сегодня?
Михаил Соколов: Да, никто их не помнит, что на самом деле эти люди заставляли делать.
Сергей Пархоменко: Конечно, и сыграли большую роль. Шапошников сыграл довольно существенную роль, как говорят, Черномырдин сыграл довольно существенную роль.
Вероника Куцылло: Тот же Филатов в каких-то переговорах участвовал, что-то пытались они делать, и Лужков, кстати.
Сергей Пархоменко: Тем не менее, не долго оставался потом на виду... Я, во-первых, хотел сказать, что так как-то получилось, что мне удалось сравнивать две ситуации, потому что я в Кремле оказался, собственно, в последние полтора дня, и оказался ровно потому, что после этих бесконечных сидений в Белом доме вместе с Никой, Мишей и со множеством разных еще коллег у меня вышла статья в газете "Сегодня". Называлась она "Партизанская республика", и была про то, что, собственно, там опять ситуация совершенно вышла из-под контроля, и что никто абсолютно ничем больше не командует, и что непонятно, кто у кого в заложниках, и что люди, которые бродят по Белому дому, представляют собой совершенно неуправляемую банду, хорошо вооруженную, по большей части пьяную, а в тех случаях, когда не пьяную, то просто очумевшую от ощущения свободы и власти над большим городом. Потому что там же было огромное количество людей, которые просто приехали в большой город пострелять. Когда еще их в Москву пустят? То они как-то в Дубоссарах вынуждены как-то справлять свою политическую нужду, а тут вот такой здоровенный, большой город.
Ну и после этого текста мне, начиная с того, что в редакции кто-то сказал: "Пархоменко, ты бы не ходил туда больше, потому что в лучшем случае тебя побьют, а в худшем случае кто-нибудь из этих уродов тебя застрелит в темном коридоре, и никто об этом даже не узнает". Я отмахивался, отмахивался, а потом мне позвонил человек один - он до сих пор существует на политической арене, поэтому не стану выдавать его имени, человек, близкий к Руцкому, - позвонил сам и сказал, что текст прочтен, текст очень не понравился, и "крайне не рекомендую тебе здесь появляться, это как-то опасно".
Дмитрий Волчек: Михаил, вы ведь работали в те дни в основном в Кремле, а не в Белом доме.
Михаил Соколов: Меня, скорее, вынесло из Белого дома просто ходом событий. Я там довольно мало бывал по одной простой причине, что вечером с 21 на 22 сентября, когда проходила сессия Верховного Совета, на балконе Белого дома ко мне подошел совершенно конкретный человек с безумием в глазах, показал мне пистолет, который у него был в кармане, и сказал: "Если ты еще здесь появишься, мы тебя тут же и хлопнем". Пара депутатов его за локти оттащила. Ну, активист какого-то, так сказать, патриотического движения. Поэтому я ходил с очень большой туда осторожностью и старался, в общем, сильно не светиться. Я еще помню разговор и с Андреем Бабицким, и тогда он сказал: "Если такие вещи с тобой произошли, лучше ты займись освещением деятельности президента и правительства.
Сергей Пархоменко: Ну да, к вопросу об освещении, просто для того, чтобы напомнить, какова там была атмосфера... Я помню, что в какой-то момент я сам себя поймал на том, что, ночью или поздно вечером идучи по каким-то коридорам... А свет выключен, и кромешная стоит тьма, я иду с фонарем, потому что уже после нескольких дней пребывания все были как следует экипированы, были фонари, термосы с чем-то, в общем, как на охоту туда собирали. Так вот, я иду с фонарем, и фонарем эти я свечу не себе под ноги, а себе в лицо.
Вероника Куцылло: Точно. Да, именно так.
Сергей Пархоменко: Потому что сейчас какой-нибудь урод действительно из-за угла выйдет, и что ему придет в голову, на какой курок он нажмет, из чего он выстрелит - абсолютно непонятно. А количество оружия, которое просто носят мимо, оно висит как-то у этих людей на плечах... Не-не-не, это я, вот смотрите, ничего страшного, и в руках у меня ничего нет, и лицом мое вот оно, вот, пожалуйста, как-то обратите внимание...
Ну вот, когда это все случилось и стало ясно, что мне как-то в этой партизанской республике лучше больше не появляться, вот тогда я и отправился в Кремль. Но возможность сравнить на самом деле была, и надо сказать, что ситуация вышла из-под контроля и там, и там. Гораздо больше, конечно, она вышла из-под контроля в Белом доме - там она не контролировалась совсем. Там просто выяснилось, что дом захвачен толпой людей. И в этом смысле, кстати, - может быть, переходя к каким-то более серьезным и общим политическим размышлениям, - в этом смысле мне демагогией кажутся сегодня заявления о том, что "вот, расстреляли парламент". Кто-то недавно пошутил, что в российский парламент проще всего попасть из танка.
На самом деле, по большому счету, это было в какой-то степени случайностью, что это оказался парламент. Точно так же могли роддом захватить, еще что-нибудь. Это был большой, очень видный, очень заметный дом, куда сбрелся разный сброд. Поскольку он сбрелся по политическим мотивам, вот этим, наверное, как-то и объясняется, что они решили вот сюда, поскольку это была совершенно символическая вещь еще после 1991 года. И стреляли как-то по ним, кажется мне, и это имело значение, что в центре огромного, многомиллионного города образовалась чудовищная совершенно банда. Внутри нее, как изюм в кексе, оказались политические соперники, журналисты, наблюдающие за этим изюмом, и так далее. А сам кекс, само тесто в основном выглядело совершенно иначе, и суть его была совершенно другая. И в этом смысле для меня абсолютно неудивительно, что эта толпа поперлась на Останкино и вела себя так, как она вела, поперлась на эту мэрию рядом и вела себя так, как она вела.
Вероника Куцылло: Сергей правильно все говорит абсолютно, потому что, я помню тоже в последний день, действительно, много людей, все с оружием, умеет с ним, причем, половина обращаться, начинают передергивать затворы, когда еще только приближаешься. И в какой-то момент у меня был разговор тоже с Хасбулатовым, он уже совершенно был такой повернутый в себя, ничего практически не контролировал. И он даже стал жаловаться: "Видишь, как получилось, и помощь не идет..." - и еще что-то такое. И я его тогда спросила (с юношеским, наверное, тогда еще задором): "Вы же сами, вы оружие раздали, и вы не можете с ними ничего сделать". Он сказал: "Да, а что мы можем сделать? Вот что я могу сейчас сделать?"
И вот ходят вокруг эти ребята с автоматами. И он практически признал, - это было 4 октября - что они уже абсолютно ничем не управляют, вот этими вооруженными людьми. Они просто сидели тогда и ждали конца, чем дело кончится. Вот так было.
Михаил Соколов: Но помните, были переговоры же в Патриархии, в Даниловском монастыре. Мы там мерзли на улице. Там Филатов, Воронин - они все переговаривались, как там сдать оружие. Сейчас много говорят о некой злой воле, что Воронин это саботировал, что-то еще. Я подозреваю, что глубине души... он даже мог подписать какой-нибудь протокол, Абдулатипов даже и хотел что-то подписать, почти они уже подписали, но вряд ли бы так просто люди, которые что-то взяли в руки, они бы с этим расстались. Поэтому в некотором смысле надо радоваться, что другая сторона 4-го числа в ночь не раздала эти автоматы от Шойгу. Тогда была бы еще какая-то "оптимистическая" толпа - и революционный процесс пошел бы дальше.
Лев Сигал: Я, в отличие от коллег, не был тогда внутри здания Верховного совета, могу судить только о настроениях людей вокруг и на улицах, которые строили баррикады и так далее. Я должен отметить, что по моим личным воспоминаниям, на протяжении всех дней противостояния, с 21 сентября по 4 октября, люди были настроены удивительно толерантно и доброжелательно по отношению к случайным прохожим. Если это взять опять же как контраст с настроениями всей толпы, которая собирается на митинги оппозиции все последующие годы, вплоть до сегодняшнего дня, когда настрой гораздо более зачастую бывает агрессивным, в данном случае очень толерантный настрой как раз в революционный момент со стороны этой толпы очень сильно обращал на себя внимание.
Я это докажу. Все присутствующие понимают, а радиослушатели, наверное, нет. Моя внешность более чем типично еврейская, видать за версту. Однако я не только не испытывал никакой по отношению к себе агрессии, но были постоянно какие-то смешные эпизоды...
Сергей Пархоменко: О ком вы говорите? Я не очень понял, о тех, которые ехали в Останкино, об этом толпе?
Лев Сигал: В том числе. Шли в Останкино, строили баррикады на Смоленке...
Михаил Соколов: На Смоленке был просто погром.
Лев Сигал: Я говорю о том, что я видел. Я говорю о том, что видели и другие мои знакомые, той же национальности и подобной же внешности, между прочим. Скажем, типичная "кричалка" для этой толпы была: "Ельцин - Иуда, жидовская паскуда!" Так вот, крича это у меня над ухом, люди призывали и меня к ним присоединиться, к подобного рода "кричалке", и нисколько не переносили при этом агрессию на меня.
Как в связи с этим сказал один мой коллега: "Жид в устах революционных масс этого периода (по крайней мере, в психологическом отношении революционных, безусловно) - это был политический термин куда скорее, нежели этнический. Теперь, раздавали булочки всем в толпе и прочее. То есть был некий веселый революционный настрой, я бы так сказал.
Я продолжу уже о других вещах...
Вероника Куцылло: Лев, я только скажу...
Лев Сигал: У каждого своя картинка.
Вероника Куцылло: Вот именно про это скажу, что у каждого своя картинка. На моих глазах двое баркашовцев били человека, радуясь, что они бьют "жиденка". Это был корреспондент какой-то американской газеты, и удалось его отбить только благодаря тому, что мимо шел Баранников, и ему, как назначенному Верховным советом министром безопасности, журналисты показали это, и ему стало неудобно, он его отбил. И так было не один раз. Так что у каждого своя картинка.
Лев Сигал: Это как в притче о слоне и слепых.
Сергей Пархоменко: Не знаю насчет притчи о слоне и слепых, но толпа была абсолютно чудовищно агрессивна, безжалостна и бессмысленна. Особенно, действительно... Ну, я не был в Останкино, когда была просто стрельба и когда убили много народу, так что, может быть, самого главного я не видел, но видел подступы к этому, а именно Смоленскую площадь, Садовое кольцо.
Более того, я, собственно, жил тогда в квартире с окнами, которые выходили на это самое место. Зрелище было очень страшное, и дети мои, еще пребывавшие во вполне детском возрасте, в какой-то момент были просто оттуда уведены, потому что было видно, как человека убивают на наших глазах - он лежит, а его бьют какими-то страшными ломами, топчут, и совершенно понятно, что он не встанет. Телекамеры это снимают, а детей, тем не менее, увели.
Михаил Соколов: Ну да, а где-то в стороне была совершенно обычная московская жизнь, и можно было гулять по Новому Арбату, выпить пивка и отдыхать...
Лев Сигал: Абсолютно, за углом можно было купить эти самые булочки, которые потом кто-то кому-то раздавал.
Дмитрий Волчек: Я просто немножко, пока мы не ушли от этой темы, хотел сказать об антисемитизме и "жидовских мордах". Есть очень интересный душераздирающий рассказ художника, зеваки, которого случайно задержали 4-го числа. Его схватили ОМОНовцы, и он описывает, что было в отделении, куда приводили людей из Белого дома, и депутатов, и случайных прохожих. Их избивали и все время кричали: "Ты, жидовская морда, что ты сидел в Белом доме? Убирайся из Москвы!" Вот это было, как раз наоборот, с той стороны.
Лев Сигал: Так вот, допустим, у каждого свои впечатления и свои бытовые зарисовки. Что касается осмысления происходящего, я бы хотел отреагировать на вопрос Дмитрия по поводу героизма. Вопрос - что подразумевать под героизмом? Если подразумевать под героизмом готовность к самопожертвованию, то я думаю, что в этом смысле героев всех тогдашних событий нет в живых никого. Хотя я согласен и в том, что при других обстоятельствах эти люди могли бы быть ужасными преступниками, объективно. Более того, допускаю, что те, кто воспринимаются людьми одних убеждений как герои, воспринимаются людьми других убеждений как преступники.
Считать ли героизмом, что такие-то и такие-то лица призывали людей выйти на улицу, защищать Кремль, им должны были бы выдать оружие, и толпа столкнулась бы с толпой, пролилось бы еще какое-то количество крови, возникли бы какие-то неуправляемые процессы? Считать ли это героизмом - действия, которые приведут к дополнительному бессмысленному кровопролитию, - это достаточно спорно.
Сергей Пархоменко: Я абсолютно убежден, что это нужно считать героизмом ровно потому, что эти действия привели к сокращению количества крови. Вот поразительным образом призыв к другой толпе выйти на улицу... Я не знаю, посчитал это Гайдар как-то вперед, как в шахматах, или он это почуял чисто инстинктивно, но в результате, конечно, это спасло город от дальнейшего кровопролития. Потому что это создало повод и возможность для военных вмешаться в дело и создало у них внутреннюю уверенность если не в собственной правоте, то хотя бы в какой-то обоснованности их действия. И это привело к тому, что в городе появились какие-то силы правопорядка.
В противном случае, действительно, этот город, из которого сбежала милиция, остался бы в руках ребят из Дубоссар. И он остался бы в их руках на несколько дней или на несколько недель - и вот здесь кровопролитие, серьезное и большое, было бы абсолютно неизбежным. Потому что они просто очумели, они очумели уже без всякой политики, вне всякого Хасбулатова, Белого дома, Ельцина, Кремля и всего остального. Просто большое количество бандюганов сбрелось в Москву, выгнало милицию и получило город на позор и разграбление.
Вот чего не произошло в результате того, что на Тверской собралось по призыву Гайдара такое количество людей.
Михаил Соколов: Дело в том, что те люди, которые призывали выходить на улицу, они сами туда и пошли потом. Собственно, они готовы были возглавить сопротивление. То есть создалась другая, противостоящая сила.
Сергей Пархоменко: Я полагаю, что два трупа - это ровно вдвое хуже, чем один. А четыре трупа - это ровно вдвое хуже, чем два. Многомиллионный город не должен находиться в руках бандитов лишнюю минуту. Если есть возможность это время сократить, значит, нужно это время сократить. И я знаю... не думаю, а знаю, потому что это уже взгляд не в будущее, а в прошлое, мы можем анализировать эту ситуацию и понимать, что шаг Гайдара, за который он так много, так тяжело и так дорого заплатил в политическом смысле и который фактически поставил крест на его политической карьере, этот шаг сократил время нахождения многомиллионного города в руках бандитов. Это факт.
Дмитрий Волчек: Вы знаете, у меня не было ощущения, что город находится в руках бандитов 2, 3 и 4 октября. У меня это ощущение возникло 6, 7, 8 и так далее, когда было введено чрезвычайное положение, когда машину останавливали совершенно обезумевшие, пьяные ОМОНовцы на каждом шагу, вытаскивали людей, избивали, когда все коммерческие киоски, которые у меня были возле дома, были ими же разграблены и когда вся Москва была отдана фактически на разграбление. Вот это была Москва в руках бандитов.
Сергей Пархоменко: Это следующая история. Просто нужно перейти от одной истории к другой.
Лев Сигал: Сергей, вы, на самом деле, уже третий раз проходите по теме "бандиты из Дубоссар", а я все еще никак не могу отреагировать. Так вот, я хочу сказать, что бандиты - это все-таки очень субъективная оценочная категория, особенно в данном случае. Потому что все-таки нельзя отрицать наличие у этих людей, наряду с неполитической мотивацией, и определенных, хотя бы достаточно общих политических убеждений, вне зависимости от того, как кто к этим политическим убеждениям относится. Потому что, если бы у этих людей была сугубо бытовая и криминальная мотивация и никакой другой, которая присуща для гораздо более широкого числа людей, чем эти люди, они, наверное, самореализовывались бы в какой-то другой сфере, не политической сфере, и не рисковали бы собой так сильно, как они рисковали. При всем при том, что о них многое можно сказать из того, что вы сказали, и совершенно справедливо сказали, все-таки определенную идейность и готовность к самопожертвованию за этими людьми было бы отрицать абсурдно.
Что касается оценки...
Сергей Пархоменко: Это и есть разница в наших позициях - я совершенно отрицаю в них эту идейность. Я твердо убежден, что они приехали в Москву повеселиться.
Лев Сигал: А почему они не могли повеселиться в другой форме?
Сергей Пархоменко: Они так устроены, у них не было другого повода повеселиться в Москве. Им тесно и плохо было там, в той дыре, в которой они сидели, поэтому они искали приключений на свою задницу, где только могли. Кто в Абхазию ехал, кто в Сербию ехал... А тут вдруг...
Лев Сигал: Но почему они выступали только на одной определенной стороне и в Абхазии, и в Сербии? Почему они не нанимались к Гамсахурдиа тогда?
Сергей Пархоменко: Ничего подобного, они в Сербии, как мы отлично знаем, выступали со всех сторон, резали и хорватов, и сербов, и мусульман...
Лев Сигал: Это как раз единицы, Сергей, это неправда.
Сергей Пархоменко: Причем поразительным образом эти люди достаточно часто доказывали свою удивительную бескорыстность: они даже не обращали внимания на то, где больше платят. Они шли туда, где больше дают стрелять и где легче резать глотки. И в какой-то момент оказалось, что у них есть повод для приезда в Москву, что вот наступил совершенно царский момент, что они получили ни что-нибудь, даже не Кишинев и даже не Одессу, а целую Москву.
Лев Сигал: А чего они не предложили свои услуги Ельцину?
Сергей Пархоменко: Потому что у них не спросили этих услуг, потому что проще было получить эту "берданку" у Хасбулатова. Пришел к Хасбулатову, получил - и пошел. Зачем идти к Ельцину? Куда, в Кремль прорываться?
Михаил Соколов: О политических взглядах я все-таки скажу. Лев, давайте называть вещи своими именами. Нормальные нацисты с бандитским уклоном. Да, действительно, он повоевали, где попало, и собирались этим заняться в Москве. Ну что делать, была толпа людей дезориентированных, идеалистов, а среди них были люди с оружием совершенно конкретных политических взглядов. Ну что, вам свастики так нравились этих ребят? Как ее не рисуй, все равно свастика.
Лев Сигал: Я просто объективно признаю, что эти люди руководствовались комплексной мотивацией. Но давайте не будем затрагивать, скажем, для доказательства события, которые близки к нам исторически и всех затрагивают. Князь Святослав. С точки зрения одних, князь Святослав, который сказал: "Мертвые сраму не имут" и так далее - это герой. С точки зрения других, это вождь каких-то банд викингов. То есть героизм и преступление - это, в общем-то, очень сильно оценочные категории. Вот единственное, что я хотел сказать.
Поэтому, отвечая на прямой вопрос Дмитрия, я бы сказал, что да, я согласен с Дмитрием, героя не было. Потому что не было такого человека, который... как бы это сказать... ввел бы ситуацию в цивилизованное русло. Потому что ситуация не была введена в цивилизованное русло.
Хотя я должен согласиться с коллегами в той части, - вот это, наверное, единственное, где я полностью согласен с коллегами, - что и Руцкой, и Хасбулатов проявили себя очень плохими политиками, проявили себя беспомощными политиками, случайно оказавшимися в политике людьми. И я согласен полностью с коллегами, что, если бы власть перешла в руки Руцкому и Хасбулатову, было бы однозначно хуже. Здесь я согласен с коллегами. То есть как раз разгул толпы, которая насчитывали сотни людей, мне кажется не столь уж катастрофичным, а вот переход власти к людям беспомощным... И как раз Руцкой и Хасбулатов, может быть, менее идейные люди, чем те бандиты, о которых вы так страстно говорили. Вот это, наверное, действительно был бы более опасный сценарий, тут я с вами согласен.
Михаил Соколов: Я бы добавил еще одну вещь. Дело в том, что никто в Белом доме, к сожалению, в тот момент не рассматривал возможность выхода через выборную ситуацию и через тот самый ельцинский референдум, то есть выйти на то поле, которое было предложено. Это было, по-моему, клинической политической ошибкой Руцкого и Хасбулатова хотя бы потому, что, например, из толстой книжки... если посмотреть социологические опросы, рейтинги Руцкого и Хасбулатова перед событиями были практически, например, одинаковые, а результат референдума, как мы помним, до сих пор ставится под сомнение по принятию Конституции, но по крайней мере, она была принята, в общем, не очень значительным большинством.
Ну а победа Владимира Вольфовича Жириновского в тот момент, триумфальная - 23 процента, которые сконцентрировали, в том числе, и взгляды людей, вышедших на улицу. Тогда он казался настоящим, скажем так, фашистом, и, в общем, можно было людям этих взглядов вполне бороться на легальном поле, и если не победить, то взять очень серьезную долю голосов в той же Думе и диктовать свои условия совсем по-другому.
Лев Сигал: То есть, иными словами, не было персонифицированной альтернативы Ельцину...
Вероника Куцылло: Миш, я немного возражу, что никто не думал о выборах. На самом деле, были там люди, которые думали о выборах, тот же Абдулатипов, такой еще был Вениамин Соколов, заместитель Хасбулатова - вот они пытались вести переговоры. Просто депутаты предлагали вариант, который абсолютно не устраивал Кремль, если ты помнишь, - одновременные выборы и парламента и президента.
Михаил Соколов: А в какой-то момент Ельцин даже был готов указ... нужно было еще какое-то промежуточное соглашение... Но факт тот, что что-то было в этом в районе 27-28 сентября такое, такой вариант просматривался, а потом все покатилось под откос. А дальше вот эти хаотические демонстрации, они развалили все.
Вероника Куцылло: Проблема в том, что часть людей, относительно нормальных депутатов, была готова на это, но вот это вот большинство автоматное, оно уже не было готово ни на какие такие мирные варианты.
Дмитрий Волчек: Господа, у нас время подходит к концу. И последний вопрос, на который я попрошу ответить всех по возможности. Я хотел бы в завершение этого цикла устранить эти эвфемизмы, эллипсы, которыми мы все время пользуемся. Мы говорим: "события", "то, что произошло"... А что произошло, что это было - гражданская война, бунт, путч, военный переворот, борьба ветвей власти, народное восстание?
Вероника Куцил: В то время я однозначно воспринимал это как гражданскую войну, может быть, благодаря "синдрому заложника", когда находишься там две недели. Вот для меня это была гражданская война, особенно когда выходишь на улицу, видишь людей, которые еще стоят вокруг - как я потом уже стала понимать, в основном это были не сторонники Ельцина, это была просто любопытствующая толпа, там пришли чуть ли не с колясками, с трехлетними детьми и смотрели на все это. Было полное ощущение гражданской войны.
Сейчас, по прошествии какого-то времени, я думаю, что как раз гражданской войны удалось все-таки избежать, благодаря многим вещам, о которых говорили и Сергей, и Миша. Что все-таки скорее это был путч, бунт, но подавленный такой мятеж.
Сергей Пархоменко: Я думаю, что мятеж - самое точное слово для описания этих событий. Мне кажется, что суть здесь, если как-то попробовать очистить от каких-то внешних шкурок, заключается в том, что существовали две политические группировки, расхождения между ними не носили идейного, концептуального, стратегического или какого-то еще характера. И совершенно убежден, что ни Ельцин, ни Хасбулатов в точности не придерживались никакой специальной идеологии и никакой специальной стратегии. Просто один был у власти, а другой хотел быть у власти.
И в какой-то момент этим вторым, к которым относился и Хасбулатов, и Руцкой (думаю, что прежде всего Хасбулатов, на самом деле, который относился, по-моему, к Руцкому как к марионетке), захотелось этой власти, которая постепенно шла им в руки, и ситуация постепенно сдвигалась от президента к парламенту. Захотел эту штуку ускорить, захотел получить сейчас. Ему показалось, что, собственно, можно уже не тянуть, можно уже наконец получить все. И в этот момент он выпустил, так сказать, нить событий из рук, в этот момент ситуация вышла из-под контроля. И это обернулось мятежом абсолютно посторонних для этой политической ситуации людей, совершенно никаким образом не участвующих в этой собственно политической борьбе, абсолютно не понимающих, чем так особенно плоха действующая российская Конституция или хороша, надо принимать новую или не надо. Был какой-то референдум - "да, да, нет, да", - на котором кто-то что-то отвечал. Когда я говорю о Хасбулатове, я имею в виду относительно большую группу депутатов, которые за ним в хвост строились.
Вот речь идет об этом. Речь идет о мятеже людей, привлеченных политической группировкой в качестве инструмента в Москву и вышедших из-под контроля. В этом смысле я думаю, что в конечном итоги исход событий можно считать относительно благополучным, относительно того, что могло бы быть, если бы эта ситуация не просто установилась бы как государственный режим, а если бы она продлилась просто еще несколько дней. Вот относительно этого можно считать, что те жертвы, которые в Москве в то время были принесены, эти жертвы - это еще не самый тяжелый выход из этого ужасного положения, в которое привели Россию безответственные политики в борьбе за свою собственную власть, а не за какие идеи, стратегии, концепции, взгляды и так далее.
Дмитрий Волчек: Лев, вы согласны с определением "мятеж"?
Лев Сигал: Я совершенно не согласен. Мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе. Мятеж - это сугубо оценочная категория. Я бы очень мягко это охарактеризовал как кризис. Я не думаю, что борьба политических группировок за власть могла привести к такому острому кризису.
Я думаю, что на самом деле депутаты выражали настроения своих избирателей - именно настроений, я повторяю, именно настроения. Это психология, это политическая психология, а не политическая идеология. Депутаты выражали настроения большинства населения России, в общем и целом весь депутатский корпус выражал эти настроения. То есть на самом деле определенное сопротивление линии реформ, которую Ельцин проводили, вне зависимости от того, насколько он ясно ее доктринальную сущность осознавал, некое противодействие линии реформ со стороны большинства населения России - это в тот период совершенно объективный исторический процесс. И этот объективный исторический процесс, в конце концов, выразился в таких формах.
Оценка людей, волею истории оказавшихся номинальными лидерами этого движения, весьма и весьма критическая со стороны коллег, я ее полностью разделяю. Это действительно случайные люди, это действительно люди без убеждений, и к ним куда скорее применимы все те жесткие оценки, которые Сергей давал рядовым бойцам из этого формирования по поводу безыдейности и прочего.
Так вот, на самом деле, Верховный совет отражал массовые настроения - но не идеологию, не политику, которых не было, - большинства населения России, которое действительно не поддерживало реформы. Но все это завершилось, как бы это сказать, таким вот хлопком с точки зрения истории, не слишком серьезным, именно потому что исторически закономерной была та линия, которая в конечном итоге восторжествовала и которая не пользовалась поддержкой большинства населения. И то, чего хотело большинство населения России, оно просто с точки зрения истории в тот исторический момент не могло быть реализовано.
Дмитрий Волчек: Михаил, на вашем лице написано глубочайшее несогласие с тем, что говорит Лев Сигал. Ваше последнее слово.
Михаил Соколов: Это правда. Дело в том, что я не очень признаю возможность говорить от имени большинства, поскольку социология, референдумы и так далее - они показывают, что все-таки такого концентрированного большинства, которое не хотело реформ, не было. Было большинство, которое хотело реформ, но самых разных. Иногда этот вектор был в пользу Ельцина, а иногда был против него. Это во-первых.
Во-вторых, я бы просто не разрывал событий 1991 и 1993 года. Я помню свое глубочайшее разочарование осенью 1991 года, когда история давала Ельцину возможность сделать массу того, что потом мучительно в течение десятилетия внедрялось в борьбе. Вообще, Ельцину было свойственно умение сконцентрироваться в какой-то критический момент, а потом упустить свою победу и собирать ее по кусочкам, в том числе и с человеческими жертвами, как это произошло и в 1993 году, а потом с Чечней, и так далее, и так далее.
Я думаю, что происходил второй этап... Все-таки мы забываем о том, что Советы были распущены, антисоветская революция, которая началась в 1991 году, ликвидация двоевластия, которое было абсолютно объективным в середине 1993 года. Кто-то должен был победить. Ну, победил - говоря терминами XIX века, давно дискредитированными, - все-таки победил прогресс. В конце концов, есть Конституция, есть какой никакой парламент, есть президент, который почему-то нравится массе населения. В общем, 10 лет как-то так показали, что, по крайней мере, люди не стоят в очередях, ездят за границу. Кто-то живет хорошо, кто-то - плохо. Есть какой-то плюрализм - и слава Богу.
Источник: http://www.svoboda.org/content/article/25113522.html

 
 
Рейтинг@Mail.ru
www.cvetros.ru 2007г. Москва